– Что такое? Ты мне не рад, Генрих? А говорил, что умрешь - не дождешься утра… А сам и не зашел…

Такой Кетхен Мария никогда не видала; даже смотреть было неловко. Глаза девушки бестолково перемаргивали, губы собирались кружочком, как у карпа, и голос был тоненький, по-детски капризный. Это она старается понравиться Генриху, то есть мне в обличьи Генриха, - но для чего она так безобразит себя? Неужели и я была такова перед тем парнем на площади?… Эти и подобные им мысли, вероятно, отразились на лице Генриха-Марии, потому что Кетхен вдруг воскликнула с неподдельным отчаянием:

– Генрих, я тебе больше не нравлюсь?

«Да», - чуть-чуть не ответил Генрих, но прикусил-таки язык, пожалев девушку. Чем она виновата?

– Прости меня, Кети. Я вчера выпил с друзьями, оттого сегодня невесел. Понимаешь?

– А-а… - Кетхен снова заулыбалась.
– Это я понимаю. Но ты не бойся, скоро все пройдет. Поцелуй меня.

Прикосновение девичьих ладошек было словно удар, и проклятое тело отозвалось колокольным гудом. Что же это, Господи, откуда в ней такая сила, или она ведьма?…

Вспыхнувший ужас оказался сильнее жара в крови. Прежде, нежели Генрих успел подумать о чувствах юной девы, руки его уперлись в плечи Кетхен; и оттолкнул он ее сильнее, чем намеревался. Девчонка едва не упала и со злостью отбросила руку, опоздавшую ее поддержать.

– Ты нашел себе другую, - протяжно выговорила она.
– Трактирную шлюху.

– Клянусь тебе, что нет, - ответил Генрих. Он уже обрел власть над собой, и теперь ему было и досадно, и смешно, и немного совестно.

– Как смеешь ты клясться мне! Грош цена твоим клятвам, уж я это знаю!

– А в чем я клялся?
– с тревогой спросил Генрих. Но Кетхен приняла его простодушные слова за злую насмешку.

– Не трусь, не припомню тебе! Говорил-то ты… - Что именно говорил Генрих, осталось неизвестным; слезы наполнили светлые глаза, рот жалко искривился.
– Убирайся, скучать не буду!
– крикнула Кетхен плачущим голосом, повернулась на каблуке и убежала.

На душе у Генриха было смутно: нехотя он причинил обиду простому и доброму созданию. А Мария и не знала, что девушка влюблена, не так-то проста, значит, судомойка… Ну что же, впредь ничего подобного не случится. Ежели разобраться, во всем виноват Генрих с его легкомыслием, а не то, что случилось сейчас. Стало быть, и горевать не о чем. И сколь омерзительна женщина, желающая привлечь мужчину. Верно сказано, что лучше угодить в пасть ко льву. Да не будет этого со мной во веки веков, аминь.

В трактире «Рога и Крест» опять было людно, и снова сердцевиной и главным очагом веселья была компания школяров. Генрих-Мария гораздо охотнее отправился бы, к примеру, бродить по городу с Себастьяном - так звали молодого человека одних с ним лет, который по всякому случаю цитировал латинские эпиграммы и с той же небрежной легкостью доказывал равенство углов. К несчастью, Себастьян едва замечал Генриха, у него было двое своих приятелей, а избавиться от Антона и его пустой болтовни, напротив, не было никакой возможности.

Что ж, следовало ожидать, что придется потрудиться, дабы сделать новую жизнь такой, как должно. Не столь уж велики эти труды, чтобы делать глупости от нетерпения. Совершенно ни к чему ссориться с Антоном, хватит и того, что обидел девушку. Обиды, несомненно, еще будут, и зависть, и упреки в зазнайстве, - так не лучше ли, чтобы их было поменьше? Да и Дядюшка все равно назначил встречу в трактире, и надобно, наконец, поесть после трудного дня.

Вчера на прощанье Дядюшка вручил ему потертый кошелечек, полный серебряных монет, и не пожелал слушать протестов: «Сочтемся потом». Мучная похлебка с луком была превосходна. В этом легко согласились между собой и девушка-сирота, которую приемная мать держала впроголодь, и здоровый парень, не евший с утра. Но от теплой еды так захотелось спать, что на пиво глаза бы не смотрели.

– Эй, Генрих, чего грустишь? В завещании мало тебе отписали?
– Антон, по своему обыкновению, толкнул его локтем в бок.
– Как ты нынче с Кетхен?

– Никак, - ответил Генрих.
– Я поссорился с ней.

– Да что ты?! Отчего? Сам же говорил, она на тебя не надышится!

– Да, знаешь… - Соседи справа и напротив прислушались. Генрих смутился и почувствовал, что не может угадать слов, которых от него ждут.
– Больно обидчива стала.

Так и есть - все, кто слышал, засмеялись.

– Ну вот! Если уж она тебе чересчур обидчива, где другую найдешь, негордую?
– Есть тут негордые. Только у Генриха денег не хватит!
– А у тебя?
– А мне и не надо!
– Брось, видал я таких!…

Генрих почел за лучшее промолчать. В сих материях он разбирался гораздо хуже, чем в математике. Что тут считается доблестью, что позором, что хорошим поступком, а что дурным - на эти вопросы книги не давали ответов. Если поссориться с девчонкой должно быть стыдно или жалко, авось молчание припишут досаде.