– Нет, паренек, ты мне вот что скажи, - над ним склонилась испитая физиономия Франца.
– Где твой приятель с золотыми монетами? Что-то он забывает своих друзей, а ты по доброте своей ему и не напомнишь!

Ну, по крайности, тут сомнений быть не могло: кротко отмалчиваться более нельзя. Кто не ставит на место Франца, тот, будь он мудр, как сам Аристотель, навеки остается последним из худших.

– Господин Шварц не говорил со мной о своих делах, - громко ответил он.
– Я думал, он скажет тебе, когда именно вернется лечить твое похмелье, дабы ты не мучился неизвестностью.

Школяры захохотали. Франц тоже заржал, словно бы упоминание о его горькой нужде было всего только шуткой. Кстати принесли заказанный кем-то кувшин. Кружку Генриха немедленно наполнили доверху, как он ни отнекивался. Недопитое имбирное пиво смешалось с дешевым вином, и, памятуя вчерашнее наставление, Генрих потихоньку отодвинул отраву подальше, да утешит она Франца. Но добрался бедолага до этой кружки или нет, Генрих так и не приметил: помешало неожиданное событие.

Распахнулась дверь, и по ступеням скатились трое. Долговязый школяр волок за собой нескладную девицу, весьма растрепанную, с пунцовыми пятнами на впалых щеках; она едва не упала с последней ступеньки. За ними, шатаясь, вбежал еще один школяр, вздымающий руки в шутовском благословлении; гомерический хохот, раздавшийся, когда девица обмолвилась не совсем девичьим словцом, помешал разобрать его приветствие.

– А вот кого мы нашли!
– пронзительно заорал долговязый.
– Веселая служаночка! Ни пивком не брезгует, ни веселой компанией! А уж песенки поет… Эй, Хайде! Спой нам!

– Ребята… - пролепетала девица, жалко и пьяно улыбаясь; глаза ее блуждали.
– Франц…

– Ого! Франца знает! Ну, теперь все ясно!
– Эй, Франц, ты старый распутник!… - Да я клянусь вам, что впервые ее вижу!
– Ой, Франц! Тебе стыдно! Девушка к тебе, а ты… - Стойте, я где-то ее видал… - Вина! Налейте барышне вина!
– Нет, она пиво пьет!
– Эй, как тебя… Гретель? Любишь имбирное, а, цветочек?

– Генрих, эй, Генрих, - Антон потряс соседа за плечо.
– Что с тобой?

Генрих не ответил. Белей бумаги, с полуоткрытым ртом, он смотрел, как девицу, пьяную до беспомощности, усаживают за стол - перебрасывают через скамью, причем сразу несколько заботливых рук подтягивают штопаные чулки, одергивают подол, задравшийся едва ли не выше колен… Девице запрокинули голову, один поднес к ее губам кружку, другой принялся деликатно утирать пенные усы.

– Вот и славно!
– Кружку отняли. Обнимаемая сразу двумя, девушка помотала головой и попыталась встать; долговязый усадил ее снова.
– Тише, умница, как бы тебе не упасть теперь… Споем песенку? «Девица по воду пошла…»

– «…Трала-ла-ла. Девица воду пролила, трала-ла-ла…»

Ко всеобщему веселью, служаночка и впрямь подхватила песню и пропела ее всю, дребезжащим, неверным голоском, но не выпустив ни одного скоромного намека.

– Ай, молодец девчонка! Эгей, красавица, выпей со мной!
– Почему же только с тобой?
– И почему только выпей?… Га-га-га!
– Эй, как тебя? Хайде?

Ученое юношество, сведущее в латыни и семи благородных искусствах, упование веры, опора государства и прочее, и прочее - сей миг приводило на ум псарню в час кормления. Девица неверной рукой попыталась поправить чепец, от чего он окончательно съехал набок. Лицо ее исказилось.

– Я не Хайде. Я Генрих.

– Что?!

– Тише, тише!

– Вправду, ребята, зачем вы со мной шутите? Я не понимаю… Мне все это снится? Ребята, я спать хочу… Хватит, не смейтесь надо мной. Я не девица…

Легко угадать, что продолжение потонуло в хохоте и шуме. Веселая девчонка уронила голову на стол и зарыдала. Долговязый Ганс потянул ее за плечо, силой поднял и начал целовать; она отбивалась.

– А ведь она не в себе, - произнес чей-то трезвый голос.
– Вы, мерзавцы, поите ее, а тут лихорадка. Воспаление в крови либо мозг поражен…

– Мы?!
– возмутился Ганс, не выпуская девицу.
– Да мы ее нашли уже пьяную, да, Михель? И спроси еще, где мы ее нашли!

– А до этого мне дела нет. Ее надо водой отливать, а не поить хмельным!

– Да ладно тебе!
– завопил и Михель.
– Какое там воспаление - пьяная она! Как юбку задирать, так очень даже в рассудке!…

В собрании возник спор. Благоразумие стояло за то, чтобы напоить бедняжку сперва рвотным, затем маковой настойкой, а потом, смотря по обстоятельствам, - передать родным либо властям, или, наконец, если простые средства не исцелят возбуждения и бреда, применить испытанные методы, как-то: холодная вода, привязывание к решетке… Легкомыслие выдвигало аргументы в пользу того, что девица нуждается в помощи не одних только медиков, но также присутствующих здесь философов, юристов и богословов, причем решетку может заменить кровать, воду же… et cetera. Крики становились громче, увесистые кружки вздымались в отнюдь не дружеском порыве, и хозяин прикидывал про себя, не послать ли за стражей.

– Генрих, а Генрих, - снова позвал Антон.
– Ну-ка очнись! Худо тебе? Может, во двор пойдем? Вставай давай, а то хозяин рассердится…

Генрих встал. С лица он и впрямь был нехорош, да и немудрено: рушились Краков и Париж, пеплом рассыпались арабские рукописи и его собственный ненаписанный труд!… Пусто было в его душе, не стало в ней ни отчаяния, ни обиды, но только горечь и нечто сродни скуке.

Обойдя стол, он остановился за спиной у Ганса, который орал громче всех, потрясая кружкой, а свободной рукой по-прежнему прижимал к себе девчонку. Та совсем сомлела от шума, только слабо пыталась отпихнуться, когда чересчур жесткая хватка причиняла ей боль.