— В таком случае вы должны помнить о том, как в мои руки попала…

Я вздрогнул, только сейчас поняв, что его рассказ еще не окончен, что он может получить продолжение, которое все изменит.

— Вы хотите сказать, что она…

— Существует, — перебил он. — Точнее, я очень надеюсь, что существует. Понимаю, конечно, что с моей стороны было непростительно не сделать попытки найти ее раньше, но так сложились обстоятельства. Честно говоря, я давно решил, что найти ее невозможно. И вот вчера, слушая ваш разговор и узнав из него, что вы едете в Коктебель, то есть на то место, где все это произошло, я внезапно, совершенно неожиданно для себя, решил сделать попытку… с вашей помощью.

— Не вижу, в чем может выразиться моя помощь.

— В том, что вы будете жить на территории Дома творчества в Коктебеле. А именно на этой территории… Я понял.

— Предприятие почти невыполнимое, — сказал я. — Может быть, официальным путем?

Иван Степанович посмотрел на меня умоляюще.

— Очень прошу вас, — сказал он, — никому не передавать того, что вы услышали от меня. Если мы ее не найдем, я стану посмешищем. Вот если найдем, тогда другое дело.

— Будьте спокойны. Я никому ничего не скажу. Но, говоря откровенно, просто не представляю себе, как подступиться к такой задаче.

— Увидим на месте. Ну, а если окажется, что нельзя, то все останется как было. Моя совесть будет почти спокойна, а вы ничем не рискуете.

— Как сказать!

— Тогда откажитесь сейчас, и дело с концом! Видимо, во мне есть авантюристическая жилка. Я подумал, что рискую несколькими минутами неприятного разговора с администрацией Дома творчества, и ответил:

— Поедем! Чем черт не шутит. А вдруг! Мы договорились ехать вместе и что билеты до Феодосии купит Иван Степанович.

— Так будет удобнее, — сказал он. — Мне еще надо оформить отпуск на работе и дозвониться к знакомым в Планерском. Кроме того, — улыбнулся он, — у меня хороший знакомый в городской билетной кассе.

— Если так, тогда пожалуйста! — сказал я. В течение полутора недель до отъезда мы виделись почти каждый день. Меня непреодолимо тянуло расспрашивать о подробностях его невероятного приключения, а он охотно отвечал на мои вопросы. Как ни тщательно передал он мне все, что произошло, выяснилось, что кое о чем он все же забыл. Мои расспросы помогли ему вспомнить.

Сезон массового отъезда ленинградцев на юг уже начался, но в купе мы оказались вдвоем, что было весьма кстати. Я попросил его еще раз повторить весь рассказ с самого начала, что он и сделал, а я аккуратно записал каждое слово. Уже в то время у меня зародилась мысль о публикации.

Я привожу здесь конец его повествования. Это поможет читателю понять ближайшие события, прежде чем я начну основной рассказ.

«Я уже говорил, что на следующий день мы должны были покинуть Крым, немцы были совсем близко. Но, когда я пришел домой и сделал попытку рассказать о том, что со мной произошло, никто не захотел, да и не мог меня выслушать. Только что было сообщено, что эвакуация гражданского населения закончится сегодня, а не завтра, обстановка на фронте изменилась.

Я понял, что рассказ придется отложить, и принялся помогать домашним. Мое волнение гармонировало с состоянием всех окружающих, и его не заметили. Было решено закопать часть вещей в землю, мы твердо верили, что очень скоро вернемся. Закапывали наиболее ценное, чего нельзя было увезти с собой, в том числе книги моего отца, которыми он очень дорожил. Он сам тщательно завернул каждую книгу в газету, а затем их пачками обертывали вощеной бумагой, клеенкой, чем попало, что могло хоть как-то предохранить от сырости. Правда, мы очень надеялись на сухость крымской земли. Впоследствии эта надежда оправдалась, книги почти не пострадали, хотя им и пришлось пролежать в земле значительно дольше, чем мы рассчитывали. Все это заняло много времени, и мы едва не опоздали на последний катер. В пути у меня не было никакой возможности поделиться с родными теми невероятными событиями, которые я пережил и воспоминания о которых буквально жгли мою память. И только устроившись кое-как на новом месте, перед дальнейшим путем далеко на восток, я выбрал минуту и попросил родителей меня выслушать. Реакция на мой рассказ, кстати говоря, во много раз более сжатый, чем слышали вы, была такой, какую и следовало ожидать. Отец с матерью тревожно переглядывались, и мне было ясно, что у них зародилось подозрение относительно благополучия с моей головой.

Я ожидал этого и заранее предвкушал эффект, когда я покажу им доказательство ясности моего рассудка.

Но увы! «доказательство» исчезло! Куда оно могло деваться? После настойчивых расспросов отец припомнил, что нечто похожее он видел, но в спешке не обратил внимания и использовал, как он думал, по прямому назначению. Итак, единственное и бесценное доказательство оказалось закопанным в крымской земле, и добыть его оттуда можно было только тогда, когда Крым будет освобожден.

Для меня это явилось тяжелым ударом. Мое отчаяние и тот факт, что отец видел «его», несколько успокоили моих родителей, и они если и не полностью мне поверили, то во всяком случае перестали думать, что их сын помешался. Вскоре я был мобилизован в армию и до конца войны находился на фронте, к сожалению, далеко от Крыма. Иначе я как-нибудь да попытался бы достать из земли свое сокровище. Отец умер в эвакуации, мать поселилась после войны в Ленинграде, откуда была родом и где жили все ее родственники. После демобилизации я также переехал в Ленинград и поступил в институт.

В сорок шестом году мать ездила в Крым и с помощью знакомых выкопала из земли наши вещи. Можете себе представить, с каким жадным нетерпением я ожидал ее возвращения. Я помню, как дрожали мои руки, когда я вынимал из свертков книги отца. Но того, что я ждал, что было так необходимо мне, не оказалось. У меня сразу явилось естественное подозрение, что по крайней мере один сверток остался в земле, мать не знала точно, сколько их было. Составив список наличных книг и напрягши память, я убедился, что подозрение основательно, нескольких книг, о которых я помнил, не хватало. Надо было вторично ехать в Крым. Мне не скоро удалось это сделать. Прошло лет пять. За это время я окончил институт и женился. Со временем, воспоминания о пережитом как-то тускнели, блекли и иногда казались мне сном, хотя я никогда не забывал ни единой подробности пережитого.