В нашем колхозе было восемь бригад. На первых порах их создали по территориальному принципу, т.е. каждой Сотне соответствовала своя бригада. Например, члены Первой бригады принадлежали к Первой Сотне.

В то время каждая бригада охватывала примерно сто семей или около двухсот работников.

Звенья возникали на основании Десяток. Каждое звено внутри бригады охватывало от десяти до пятнадцати семей, или от восьми до тридцати работников, в зависимости от вида порученной им работы.

Трудовые задачи в колхозе распределялись по бригадам, которые в свою очередь определяли для каждого звена определённый вид работы.

Конечно, характер работ зависел от времени года.

Теоретически, бригадира выбирали члены бригады, и им мог стать каждый работящий колхозник. Но в действительности, бригадиры назначались правлением с одобрения партийной организации. Многие наши бригадиры оказались людьми, присланными по разнарядке районного начальства. Звеньевыми обычно становились местные жители. Их назначал бригадир, но список предстоящих кандидатов утверждался партийной организацией и правлением колхоза.

Бригадиры стали важным связующим звеном между вышестоящим начальством и народом, а поэтому они со временем приобрели практически неограниченную власть над членами своих бригад. Члены бригады не могли уехать из села или что-то предпринять по своему усмотрению, не известив своего бригадира и не получив от него разрешения. Например, колхозникам запрещалось даже планировать свадьбы без уведомления бригадира. Каждый шаг должен быть одобрен и согласован в соответствии с его желанием.

Звеньевые являлись надёжными помощниками бригадиров. Характер человека и его умения не брались в расчёт при назначении на эту должность: единственным требованием была личная преданность.

Как колхозники, мы оказались, словно, меж двух огней. С одной стороны, продолжало свою деятельность сельское начальство. С другой стороны, Сотни, Десятки и Пятёрки со своими комиссиями, пропагандистами, агитаторами тоже вели свою активность. Как и раньше, они были заняты вовлечением в колхоз тех крестьян, которые ещё не решились на этот шаг, а также они занимались поставками сельскохозяйственной продукции государству. Хотя мы уже стали колхозниками, нас всё ещё заставляли посещать воскресные и вечерние собрания. Различные комиссии не оставляли нас в покое: под разными предлогами они регулярно приходили в наши дома. По-прежнему, частыми нашими визитёрами оставались пропагандисты, агитаторы, комсомольцы и пионеры. Нам так же вменялось в обязанность участвовать в поставках продуктов, платить налоги и "добровольно" покупать государственные облигации. Как и прежде, с нас требовали "добровольных" отчислений в различные государственные и многочисленные интернациональные фонды, которые поддерживали коммунистические партии за рубежом.

После того, как мы вступили в колхоз, с нас стали требовать еще больше. В дополнении к сельскому управлению колхозная администрация по сути дела стала второй местной властью. Если не проводилось собрания Сотни, Десятки или Пятёрки, мы в праве были ожидать общего собрания колхозников или бригады, или звена. На таких собраниях сельское начальство заменялось колхозным. Почти каждый день собиралось то или иное собрание, а в рабочее время ещё читались лекции о международном положении. Повестка дня любого сельского собрания совпадала с повесткой дня колхозного собрания. Как следствие этого, вопросы, поднятые вечером на собрании Сотни, снова обсуждались на следующий день во время собрания бригады.

Нас заставляли изучать выступления партийных вождей, принятые законы и постановления. Например, после очередного выступления крупного партийного деятеля его речь официально рассылалась из

Всесоюзного Центра через республиканские органы власти по областям и районам. Достигнув нашего села, она дальше расходилась по двум направлениям: через сельское управление и колхозную администрацию.

Затем речь зачитывалась и обсуждалась на вечерних и воскресном собраниях, а после – ещё и на собраниях бригад и звеньев в рабочее время. И так происходило со всем, что центральная или местная власть хотела, чтобы мы делали или знали.

Народный суд в нашем селе стал одним из нововведений, пришедшим вместе с новым порядком. Раньше все судебные разбирательства проводились в районном центре. Теперь наше село имело свой собственный суд.

Официально он назывался товарищеским судом. Сначала он не являлся карательным органом, и его активность ограничивалась только дисциплинарными взысканиями. Товарищеский суд мог устанавливать небольшие штрафы или обязывать к принудительным работам в колхозе или в общественных местах сроком не более одной недели.

Но этот суд скоро начал рассматривать все виды правонарушений, включая криминальные, гражданские и политические дела. В руках коммунистов суд превратился в орган инквизиции. Его тень нависла над всеми жителями села.

Судья служил интересам партии. Во время судебных заседаний судья тесно контактировал с сельским парторгом, главой сельсовета и председателем колхоза. Таким образом, любая деятельность суда направлялась местным начальством, вплоть до вынесения приговоров.

Мнение членов суда во внимание не принималось.

Среди разбираемых в суде случаев были оскорбления начальства, шутки и анекдоты о них, порча колхозного имущества, кража колхозной собственности, неявки на общие собрания и мероприятия, несвоевременная уплата налогов и тому подобное. Приговор суда главным образом определялся степенью нанесения вреда партийной политике.

Наказания были суровыми. За опоздание полагалось выполнять принудительные работы от одного до трёх месяцев. Более серьёзные приговоры выносились тем, чьё "преступление" имело политическую подоплёку. Государственной изменой считалось выступление против линии партии и оскорбления коммунистов. Народный суд обычно направлял такие дела в Верховный Суд или в органы госбезопасности с рекомендацией применить высшую меру наказания или сослать на исправительно-трудовые работы, т.е. в концентрационный лагерь. Такие рекомендации, несомненно, с готовностью выполнялись, поскольку никто из тех, кого судили по таким делам, не вернулся.