– Я… мне… мне надо… надо в туалет, – залепетал толстяк, обливаясь потом.

– Имя и фамилия.

– Макс Пескьера.

– Макс? – брезгливо сморщился полицейский и переглянулся с напарником.

– Так только педерастов зовут, – прокомментировал второй.

– Массимо, – поправился толстяк.

– Ты голубой?

– Нет.

– Вздумал нам яйца крутить?

– Смотри у меня, педрила!

– Да нет… я…

– Так как тебя звать – Массимо или Макс?

– Массимо.

– А почему сказал «Макс»? Пошутить решил?

– Нет. Мне в туалет надо.

– Массимо, а фамилия как?

– Массимо Пескьера.

– Пескьера? А не врешь? Может, и фамилия не Пескьера, как имя не Макс?

– Нет, фамилия – Пескьера… Массимо Пескьера… Мне надо…

– Ты эти шутки брось, жирная свинья!

– Ему бы на диету сесть, а он нам яйца крутит.

– Я не кручу вам яйца.

– Яйца? Он сказал – яйца?

– Он еще будет про наши яйца рассуждать, пидор хренов!

– Вытри морду, Макс, когда с полицией разговариваешь.

– Можно мне…

– Так как тебя звать?

– Массимо Пескьера! – Толстяк ткнулся лицом в стол и заплакал.

Полицейский грубо встряхнул его.

– Сиди как следует!

Жирные щеки толстяка были залиты слезами, свинячьи глазки покраснели и еще больше заплыли.

– Пожалуйста, отпустите меня в туалет! – Рукавом тужурки он утер слюну на подбородке.

Полицейские, больше не взглянув на него, вышли из комнаты. В коридоре их ожидал Фрезе.

– Спекся, – доложил ему первый.

– Еще малость помаринуем, – сказал Фрезе. – Сейчас Амальди подойдет.

– Ему в туалет надо.

– Потерпит.

– А если обделается?

– Ну и чего? – напустился на него Фрезе. – Ты что, так уважаешь труд уборщиц?

– Нет, но…

– Ступай к нему. Сколько раз говорил: задержанных оставлять нельзя! Если учинит над собой что, ты отвечать будешь.

Полицейский поспешно вернулся в кабинет.

– Как его зовут? – спросил Фрезе у второго.

– Массимо Пескьера.

– Пескьера?.. Как нашего, что ли?

– Кого?

– Архивариуса, болван! Ступай спроси у него, не родственник ли. – И, глядя вслед полицейскому, неуверенно двинувшемуся по коридору, заорал: – Смотри не заблудись!

Затем, приподнявшись на цыпочках, Фрезе глянул в застекленное окошко на двери. Парню на вид лет двадцать, может, чуть больше. Жирный, коротко стриженный, свинячьи глазки, зубы, как у грызуна. Нет, на маньяка явно не тянет. Просто озабоченный. Уродцу в таком возрасте жить несладко, это Фрезе по опыту знал. Правда, сам он в молодости никого не донимал похабными телефонными звонками. У него хватало ума оттягиваться с проститутками. И уж тем более не убивал беззащитных животных, чтобы произвести впечатление на девушку.

– Нашел способ, ублюдок! – буркнул Фрезе себе под нос.

Он принялся расхаживать по коридору, заложив руки за спину и опустив голову. Еще больше его раздражало поведение Амальди, который ни с того ни с сего начал заниматься такой мелочью, когда на них висит опасный маньяк. Разве что у него личный интерес к этой девице. За все годы, что Фрезе знал его, такого с шефом еще не случалось. В тот раз, когда он видел их вместе, что-то мелькнуло в его глазах, и от Фрезе это не укрылось. Любой другой может так смотреть на женщину без всяких последствий, но только не Амальди. Красивая была бы пара, подумал Фрезе и улыбнулся с легкой грустью: уж ему-то нечего и мечтать о такой красотке, если, конечно, она не продается посреди улицы. Но те, что продаются, не в счет. Амальди и в голову не приходит, какой он счастливчик. Такая девушка запросто могла бы вытащить его из глубокого и темного омута, в котором он пребывает уже немало лет. А Фрезе первый порадовался бы за него.

– Что, мой племянник? – окликнул его усталый голос.

Фрезе обернулся на приближавшегося к нему архивариуса. Тучный, переваливается, как пингвин, свинячьи глазки и два желтых зуба в прорези не закрывающегося рта. Наследственные черты очевидны.

– Не знаю. Иди посмотри. – И Фрезе указал ему на окошко для наблюдений на двери.

– Дерьмо собачье! – проворчал архивариус и тут же спохватился, слегка порозовев: – Виноват. Он, Липучка… Чего натворил? За что его взяли?

Фрезе рассказал ему про телефонные звонки, письма и мертвого котенка в картонной коробке с приложенной анонимной запиской.

– Так это он, Липучка?

– Есть такое подозрение. Почему ты его зовешь Липучкой?

– Сестры моей сынок. Она вдова, живет на пенсию от мужа и подрабатывает кое-где. У меня своей семьи нет, и я ей помогаю, по мере возможности… Где вдове взять средств, чтоб выучить парня сперва в лицее, потом в университете… Он, вообще-то, парень способный, но денег нужна пропасть. У сестры никого нет, кроме него, а у меня – никого, кроме них, так что…

– Липучка, – напомнил Фрезе.

– Да, Липучка. Мы его так прозвали, потому что он с детства лип к каждому, кто ему ласковое слово скажет.