Эмма настойчиво твердила, что это лишь часть личности Тересы. К тому же люди видели, как она поднималась над полом во время молитвы.

— Свидетелям можно и заплатить, — сказал Юнг вечером, когда они легли в кровать. — Я просто делаю предположения. Размышляю.

— А насчет открытий Геккеля ты тоже делаешь предположения и размышляешь?

— Когда-то размышлял. Теперь нет.

— Потому что теперь ты веришь.

— Потому что я верю.

— А где твои доказательства?

— Доказательства?

— Ну да. Ты же считаешь, что Тереса должна была доказать, что она жертва левитации.

— Не называй ее жертвой!

— Ладно. Значит, по-твоему, не существует доказательств того, что Тереса поднималась к Богу во время молитвы. Но разве это не могла быть аллегория? Тереса всей душой жаждала увидеть Бога, в самом буквальном смысле. Предстать пред его светлые очи. Она называла Господа Его Величеством. Левитация является восхождением к Богу, что и было ее главной целью! Право слово, не пойму, в чем тут проблема.

— Она была шарлатанкой.

— Она была католичкой — вот что ты хочешь сказать. Причем верующей католичкой. А ты бывший протестант — и все потому, что у твоего забытого Богом отца был Богом забытый приход. Из-за него ты разуверился во всем. Главная твоя проблема, мой дорогой, в том, что ты ненавидишь любого — любого! — кто верит в Бога. А может, и всех, кто вообще во что-то верит.

— Почему ты сердишься?

— Я не сержусь. Я просто спрашиваю. Обрати внимание на ход своих мыслей. Ты не веришь этой женщине, поскольку не желаешь признать превосходство Пилигрима над собой.

— Превосходство надо мной? Что, черт возьми, это значит? Превосходство!.. Бога ради!

Эмма отодвинулась и повернулась к нему спиной.

— Ты не любишь, когда тебе бросают вызов, дорогой мой, — сказала она. — Ты не хочешь признать, что мистер Пилигрим знает то, о чем ты не имеешь ни малейшего представления. К примеру, он знает и понимает святых, чего тебе, быть может, вообще не дано. Прости, родной, но мне кажется, что в случае с Пилигримом он — учитель, а ты — ученик.

Эмма свернулась калачиком и положила руку на живот, просто так, без желания пощупать плод.

— Представь, что у тебя нет вопросов, — сказала она. — Поставь себя на место Тересы. Она не задавалась вопросами. Она просто ждала. В этом заключалось ее чудо — не предугадывать, не говорить: «Это будет так-то и так-то». Не знать. Она не требовала знаний, Карл Густав. А ты жаждешь знать. В этом смысле ты чудовище.

Юнг лег на живот и подвинулся поближе к ней.

Чудовище?

— Я люблю тебя, — выпалил он неожиданно для себя самого.

— Я об этом подумаю, — улыбнулась Эмма.

Юнг положил ладонь на ее левую ягодицу и начал приподнимать рубашку.

— Я никогда не брал тебя сзади, — сказал он, изумившись собственному тону, ставшему вдруг неприкрыто похотливым. Чистая, незамаскированная похоть. Никаких оправданий. Никаких: «Я твой муж, так что не будем притворяться».

Он развязал пижамные брюки и спустил их на бедра.

«Я изнасилую тебя, — подумал он. — Я буду брать тебя во всех позах, в каких мужчина может взять женщину. Ты будешь стонать часами».

— Карл Густав!

— Да?

Она что-то сказала. Да как она смеет открывать рот?

— Убери руку с моей задницы.

Юнг подчинился. Рука, как чужая, упала на простыню. Он отодвинулся, все еще возбужденный и смущенный.

— Бог есть, — сонно проговорила Эмма. — Ты знаешь это, правда?

Знал ли он? Может быть. Хотя Юнг не любил говорить об этом, он знал, что там Что-то есть. Или Кто-то. Если там никого нет, его собственное стремление понять попросту бессмысленно.

— Да, — сказал он.

Вернее, прошептал.

— Что такое определенность? — спросила Эмма.

— Полное незнание, — ответил Юнг.

— Хорошо, — вздохнула Эмма. — Ты начинаешь чему-то учиться. — Она отодвинулась еще дальше. — Хочешь, я помогу тебе руками? Или ты можешь испытать оргазм и без моей помощи?

Юнг буркнул что-то нечленораздельное. «Почему бы ей не пососать его?» — подумал он.

Он постепенно погружался в дрему. Сон казался ему рыбой, которую надо поймать на удочку. «Еще мгновение — и я поймаю ее и забудусь».