Да. Так мне говорят».

Кто-то постучал в дверь.

Пилигрим положил ручку на стол.

Кесслер, чистивший ботинки своего подопечного, вышел из спальни и открыл дверь в прихожую. До Пилигрима донесся еле слышный голос: «Клетка… голуби… зерно… Фаулер…»

Санитар вернулся с клеткой. За ним следовал молодой посыльный, наполовину швейцарец, наполовину итальянец, с мешком зерна в руках.

— Сюда?

— Да-да, спасибо.

— Деньги нужны? — спросил Пилигрим.

— Нет, сэр. Молодой человек получает жалованье.

Итальянец удалился. Закрыласъ одна дверь, потом дрyгая.

Пилигрим встал и осмотрел мешок с зерном.

— Не понимаю, — сказал он. — Я должен это есть?

— Не думаю, сэр. Полагаю, это для птиц в клетке.

— Птиц? — переспросил Пилигрим.

— Птиц, — подтвердил Кесслер. — Как будто нам их мало!

Продолжая ворчать, он ушел в спальню наводить блеск на обувь.

Пилигрим развязал ленту и порылея в мешке, пытаясь определить, что там за зерно. Маис, просо, рожь и овес. И конверт.

Пилигрим вскрыл его и прочел:

«Любителю голубей от такого же голубятника.

Сэр!

Это почтовые голуби, и они могут переносить записки. Вы увидите, как я теперь выгляжу, на прилагаемых фотографиях. Надеюсь, вам понравится.

Мы давно уже не встречались, и я подумал, что вы, возможно, хотите покинуть свое временное пристанище. Если я прав, мне понадобятся кое-какие инструкции. Я ничего не знаю о здании, в котором вы находитесь. Мне не помешал бы план или подробное описание.

Достать автомобиль — не проблема.

Я живу неподалеку, в отеле «Бор-о-Лак».

Буду ждать весточки.

Я за вами наблюдаю; Вижу вас каждый день.

Искренне ваш

Г. Фаулер».

Рядом с фотографиями лежал маленький бархатныймешочек, а в нем — металлические капсулы с зажимами, предназначенные для голубиных лапок.

Пилигрим положил письмо, бархатный мешочек и фотографии в карман и снял с клетки покрывало.

Казалось, голуби его знали. Они сразу же принялись ворковать и распушили перья. Серый, коричневыи, фиолетовыи, белый — сочетания оттенков у каждой птицы были идеально гармоничны и чарующи.

— Вынесите их на свет, — велел Кесслеру Пилигрим. Кесслер вышел с ботинком в руке и отнес клетку в спальню. Пилигрим немного задержался в гостиной — сложил письмо, запер его в ящике стола и сунул ключ в карман.

Затем вынул из конверта фотографии и по очереди просмотрел их. Правый профиль — левый профиль — фас. Усы, котелок, озаренная солнцем подтянутая фигура.

Г. Фаулер.

Он явно должен знать этого человека.

Но он не знал. Или забыл.

Г.

Говард, Генри, Герберт или Гарри…

В памяти у Пилигрима всплыл образ голубятни.

«Мы держали птиц — я и кто-то еще, где-то в саду…»

Чейни-Уок.

Пилигрим закрыл пальцами усы на снимке Фаулера в фас.

Как же их звали — людей, живших на Чейни-Уок?

Там была женщина — миссис имярек — и мальчик по имени Фред. Нет, не Фред. Альфред. Альфред.

Пилигрим посмотрел в окно на горы, окрашенные в матовые тона.

Матовый свет…

Может, фамилия женщины была Матсвет? Нет-нет. Как-то иначе.

Матсон!

Миссис Матсон. Альфред. И собака по кличке Агги. Aггa, Агамемнон!

Да, да, да! И человек по фамилии Фаулер.

Пилигрим встал и подошел к окну, к свету.

Говард Гарри Генри Герберт Фаулер.

— Генри? — спросил он вслух.

Потом снова уставился на снимок, закрьщ мужчине усы.

Прищурился.

— Форстер, — сказал он.

Все встало на свои места. Где-то там был человек, готовый помочь ему. Генри Форстер придет и вызволит его. Конец заточению!

И больше никогда никаких тюрем.

Он сунул фотографии в карман.

В семь часов утра в среду, девятнадцатого июня, Эмма вошла в спальню и остановилась в дверях.

— Карл Густав!

Он повернулся к ней, не успев проснуться. Она подошла и склонилась над его кроватью.

— Отпусти подушки! Ты испортил свою пижаму. Оторвал все пуговицы. Дай-ка я… — Она разжала его пальцы. — Это не «Титаник»! Ты не тонешь. Проснись!

У него свело не только руки и плечи, но также лодыжки и ступни.

— Я не могу дышать, — сказал Юнг.