Она обожала их научные диспуты, любила проводить для него исследовательскую работу и развлекать его друзей и коллег на приемах, которые в сообществе психиатров считались непревзойденными. За их столом сиживали Фрейд, Адлер (Адлер Альфред (1870–1937), австрийский врач-психиатр, ученик Фрейда), Джонс(Джонс Генри Артур (1851–1929), английский драматург) и Джеймс, поэт Эзра Паунд, молодой Томас Манн, только что опубликовавший «Смерть в Венеции», и Густав Малер, который в 1910 году приехал в Цюрих дирижировать оркестром, исполнявшим его грандиозную «Симфонию тысячи участников» — своего рода дань восхищения «Фаусту» Гете. Карл Густав, разумеется, был особенно рад его визиту, поскольку состоял в отдаленном родстве с великим немецким поэтом, чьи стихи хор исполнял в финале симфонии.

Эмма даже сейчас оживилась, вспомнив роскошный концертный зал и себя в элегантном розово-красном платье с семью длинными нитями жемчуга на шее. Она глядела в театральный бинокль на крохотную фигурку Малера, который взволновал души как живых, так и мертвых, вознося их к небесам…

«Боже, как много чудных мгновений мы пережили вместе с Карлом Густавом, как мы дорожили ими! А теперь…» Кто знает, что будет теперь? Она должна делить его с Антонией Вольф — и Эмма согласилась на это, хотя с горечью в сердце. Не говоря уже о том, что, как всегда, ей придется делить Карла Густава с его работой.

В тот вечер, когда Пилигрима выпустили из отделения для буйных, Юнг вернулся в Кюснахт в крайне возбужденном состоянии. Что-то явно случилось, но он не сразу поделился с Эммой. Отчужденное молчание стало для них естественным явлением.

В апреле, когда затонул «Титаник», у Юнга появилась привычка, которую Эмма выносила с большим трудом. Послюнив правый указательный палец, он подбирал им с тарелки все крошки, заявляя, что «каждый утопающий имеет право на спасение». Холодная белая поверхность тарелки была для него покрытой льдами поверхностью северной Атлантики. Когда Юнг заканчивал игру в спасательную шлюпку, на блюде оставались лишь маленькие айсберги картофельного пюре. Он никогда не доедал их — возможно, боялся обморозить язык.

Эмма смирилась с операциями по спасению утопающих. Как-то она позвонила Лотте в серебряный колокольчик до того как Юнг подобрал все крошки. Лотта взялась за тарелку хозяина — но тот пригвоздил ее к столу пятерней.

— Оставь, — сказала Эмма. — Я позвоню снова, когда доктор закончит.

Однако теперь ее тревога возрастала с каждым днем. Карл Густав не просто дурачился — его начинало заносить всерьез. Игра в спасательную шлюпку была не единственной. Он строил на библиотечном столе крепости из карандашей, складывая из них площади и башни — большие зеленые и желтые дозорные башни и сторожевые посты в пустыне. Он играл в камушки. Как утверждал Карл Густав, это была вариация японской игры в го, только с целыми кучками камней. В саду он играл в подземную темницу, а еще у него было целое кладбище в цветочных клумбах. Крохотные могилки стояли разрытыми, словно все восстали из мертвых, темницей же служил шалаш из веток. Юнг поставил там скамеечку для ног и мог просидеть на ней все воскресное утро или субботний вечер. Он называл шалаш своим вигвамом, но это и впрямь была темница, окруженная со всех сторон рябиновыми кустами.

Игры никогда не обсуждались, хотя Карл Густав постоянно придумывал что-нибудь новенькое. Эмма сама давала им названия.

Вечером десятого июня ужин подали исключительно вегетарианский — цветную капусту, грибы, фаршированные помидоры и шпинат со сметаной. Помидоры были новым изобретением Эммы: «вычистить мякоть и наполнить томаты изюмом, канадским рисом и горсткой толченых орехов». Фрау Эмменталь поджарила их, добавив свежих листьев базилика. Пальчики оближешь!

На Карла Густава томаты не произвели никакого впечатления. Юнг ковырялся в тарелке, рассеянно клевал понемножку, глядя в пространство и словно вопрошая кого-то — во всяком случае, так казалось. Он то закрывал глаза, сосредоточенно склоняя голову, то вновь открывал и смотрел вдаль.

— Сегодня ночью не будет луны, — сказал он вдруг ни с того ни с сего.

Эмма положила нож и вилку на стол и поднесла к губам салфетку.

— С чего ты так решил, дорогой? Судя по календарю…

— Мне все равно, что написано в календаре! Луны не будет.

— Да, милый.

— Луна умерла. Фуртвенглер убил ее.

— Ясно.

Эмма научилась отвечать таким ничего не значащими словечками, которые оставляли все двери открытыми. Она знала, что Карл Густав объяснит все сам, и это окажется либо явным безумием, либо очередной психологической проблемой его пациентов. Несколько раз начальные фразы Карла Густава уже приводили Эмму в замешательство: «Собак больше нет — они все ушли». Или: «Если бы ты могла станцевать с дьяволом, какой танец ты бы выбрала?» Или:- «Ты знала, что Роберт Шуман изуродовал себе руки, чтобы лучше играть?»

Два из этих зачинов оказались вступлением к рассказу о решенных или же нерешенных проблемах из жизни пациентов. Фразу о танцах с дьяволом он так и не объяснил; она стояла между ними, и Эмма жаждала, но не решалась дать ответ. «Танго», — хотелось ей сказать, однако Карл Густав встал из-за стола и заперся в кабинете, прежде чем она успела ответить.

А сегодня умерла луна.

Эмма молча ждала продолжения.

— Я думал провести весь день с мистером Пилигримом, начал Юнг.

— Да, ты так и сказал, когда уходил.

— Когда я приехал в клинику, то не смог сразу с ним поговорить. Поэтому я пошел проверить других пациентов — мисс Руки Шумана и Писателя-без-ручки. И тут… О Господи!

Карл Густав внезапно отодвинул стул от стола и зарыдал. Эмма встала.

Подожди!

Она ничего не сказала.

Карл Густав снял очки, нашарил носовой платок и прижал его к глазам.

— Прости меня. Прости, — сказал он. — Я не могу… У меня нет сил!

— Дорогой мой! — Эмма обошла стол, придвинула сбоку стул и села, глядя на мужа. Потом взяла его левую руку и нежно сжала. — Что стряслось?