— Пациент — это пациент, — разглагольствовал Фуртвенглер. — И у каждого из них должен быть свой врач. Один, и только один. Вмешательство, — тут он сделал ударение, придав слову какой-то зловещий оттенок, — дало свои плоды. В результате у нас не только увеличилось число больных на «тюремном дворе», но одна пациентка скончалась.

— Полагаю, вы имеете в виду графиню Блавинскую? — уточнил Блейлер.

— Естественно, — откликнулся Фуртвенглер. — Если, конечно, мы не потеряли еще кого-нибудь.

Все застыли в молчании.

— Если доктор Фуртвенглер настаивает на своих обвинениях, — сказал наконец Юнг, — я готов уйти из клиники…

— Я не называл имен, Карл Густав, — прервал его Фуртвенглер. — Ни одного имени.

«Потому что не хотел говорить при всех, — подумал Юнг. — Интриган! Лизоблюд».

— Смерть графини Блавинской и на моей совести тоже, — сказал он вслух. — Потому что я не сумел уберечь ее от манипуляций Йозефа Фуртвенглера. — Он повернулся к побледневшему Фуртвенглеру и заявил ему прямо в лоб: — Вы убили ее. Вы убили в ней волю к жизни. Вы лишили ее способности к выживанию. И кстати, — Юнг так распалился, что несколько прогуливающихся больных остановились и уставились на окно, — на дворе четверо ваших пациентов!

— Это правда? — спросил Блейлер после короткой паузы.

— Да, сэр, — ответил Радди, заведующий отделением для буйных. — К сожалению, правда.

Доктор Радди перечислил всех четверых: «каннибал», «неудавшаяся убийца», «хозяйка борделя» и «песочный человек».

Блейлер кивнул и спросил:

— А остальные?

— «Человек, который жил вечно» — мой, — признался Юнг.

— «Женщина-ребенок» — моя, — сказал Артур Менкен.

— Почему вы упустили этих двоих? — поинтересовался Блейлер. — Как это случилось?

Арчи глянул на Юнга и ответил:

— По-моему, у нас общая проблема. Эти двое не имеют никакого представления о реальном мире. Они не избегают его, как остальные, — они его просто не признают.

— Вы согласны, доктор Юнг? — спросил Блейлер.

— Да, сэр.

— А вы, доктор Фуртвенглер? — не унимался Блейлер. «Каннибал», «неудавшаяся убийца», «хозяйка борделя» и «песочный человек» — у них есть какое-то представление о реальности?

Фуртвенглер приторно улыбнулся.

— Ну конечно! Они живут в ней.

Блейлер снова посмотрел вниз, во двор.

Парадное шествие продолжалось, хотя лица больных с такой высоты разглядеть было трудно.

«Если там поставить колесо, — подумал Юнг, — они могли бы накачать воды из колодца или смолоть зерно…»

— Пойдемте в кабинет, — велел Блейлер.

Актриса-ребенок споткнулась, упала и завопила благим матом.

Коленки у нее были разбиты в кровь, на чулках расползались дырки.

Schwester Дора подняла ее и усадила на стул. Тут же подошла хозяйка борделя, чтобы утешить бедняжку.

— Какое прелестное дитя! — воскликнула она. — А ты умеешь петь?

Актриса, всхлипывая без слез, как это делают дети, выдавила сквозь зубы:

— Я могу спеть «У нашей Мэри есть баран».

— Тогда давай споем! — обрадовалась хозяйка борделя и затянула: — «У нашей Мэри есть баран…» Подпевай, моя хорошая! «Собаки он верней…»

Малышка наконец подхватила.

— Вот так! Молодец! «В грозу, и в бурю, и в туман баран бредет за ней» (Пер. С.Я.Маршака).

Больные остановились, прислушиваясь. У хозяйки борделя был почти баритон, зато у актрисы голосок звенел, как колокольчик. Покончив с «Мэри», они принялись за «Ку-ку».

— «Ку-ку потеряла овечек: они разбежались под вечер. И где их искать — кто может сказать?»

Пилигрим с тоской смотрел на забор.

«Я должен сбежать отсюда! Должен!»

Если организовать отвлекающий маневр наподобие пения, то удрать удастся за пару секунд, и никто ничего не заметит!

Вечером Юнг пригласил Эмму поужинать с ним в отеле «Бор-о-Лак».

— Жен не приглашают, — заметила Эмма. — Их берут с собой.

— В таком случае я беру тебя с собой.

На шее у Юнга был красный галстук. Эмма надела голубое платье. «Голубой, — напомнила она себе, — это цвет надежды».

Она не могла не думать о том, с какой стати Карл Густав решил поужинать в ресторане именно сегодня. В честь какой-то годовщины? Их встречи? Или свадьбы? Или в память о смерти кого-то из родителей? Нет, конечно. Они были женаты вот уже более девяти лет, и Эмма знала все памятные даты наизусть. «Как романтичны мы были когда-то! — грустно улыбнувшись, подумала она. — Мы поженились в 1903 году на день святого Валентина, и мой букет был украшен бумажными сердечками…»