— Императорская Россия во всем блеске ее славы! Посмотри, какая вышивка бисером здесь, здесь и здесь! А это! Мое любимое, любимое, любимое! Сцена, которую танцуют при свете луны. Мирта, королева русалок! Ах, была бы здесь публика, оркестр, кордебалет — я танцевала бы до зари!

Блавинская рассматривала себя в зеркале, отражавшем ее в полный рост.

— Ты даже представить себе не можешь, как я выпрашивала роль Мирты! Видишь ли, у меня тело не такое, как нужно. И все-таки это был мой самый грандиозный успех. По традиции она высокая, а я — нет. По традиции она стройная, как струйка воды, а я — нет… — Графиня улыбнулась. — По традиции она холодная, а я — нет. Но я так хотела! Так хотела! Я должна была ее танцевать! Я уговаривала дать мне эту роль, станцевала ее для них, и они согласились. А что им оставалось делать? Она рассмеялась. — Я была великолепна. — Она села. — Великолепна… — И закончила шепотом: — Потому что я тоже умерла девственницей.

Сестра Дора всегда хранила под рукой успокаивающие средства — флакончик с эфиром и еще один с настойкой опия. Правда, применяла она их неохотно, только в крайних случаях. Однако сегодня она провела с графиней три часа, а та все никак не могла угомониться. Блавинская сидела в кресле, но дышала тяжело, словно только что вернулась со сцены.

— Мы танцуем так, как будто мы мертвые, — сказала графиня по-немецки с русским акцентом. — И все это в лунном свете. Все это в свете луны. Мы — усопшие юные девы, которые погибли, не успев дать обет перед алтарем. А за нами… За нами наблюдает живой. Живой смотрит на нас.

Блавинская нагнулась и надела балетные тапочки — сперва одну, потом другую.

— В балетных тапочках всегда неудобно. Они — само мучение, придуманное в аду и, несомненно, мужчиной. Тем не менее со временем нога к ним привыкает. Они формируют друг друга: стопа — тапочку, тапочка — стопу, и становится чуть легче. Но удобно — никогда.

Она обмотала ленты вокруг ног, особенно туго у щиколоток, аккуратно завязала их и с довольным видом похлопала каждую пухлой рукой.

— Bon! Je suis prete.(Хорошо. Я готова, фр.) Пошли — я буду танцевать в лунном свете.

Блавинская порхнула мимо сестры Доры, подхватив на ходу кашемировую шаль, и направилась к двери.

— Мадам!

— Не возражай, дорогая Schwester (сестра, нем.)! Мы идем в сад. Ступай за мной.

Графиня вышла в коридор и зашагала к лестнице.

Сестра Дора, с трудом выбравшись из-под белого лебедя, черного лебедя и алой пачки, с ужасом обнаружила, что у нее занемела левая нога.

— Черт! Проклятие!

Она упала на колени и снова поднялась, спеша изо всех сил за Миртой, королевой русалок, хромая по коридору и вниз по лестнице, мимо дремлющего в вестибюле привратника, а потом за двери — в ночь.

В Кюснахте лунный свет струился сквозь шторы, падая наискосок в изножье кровати, где лежали Эмма и Юнг.

Его рука покоилась на ее животе и уже ощутила один толчок, на который Юнг ответил, выстучав пальцами послание с помощью азбуки Морзе: «Привет тому, кто там живет! Привет!»

— Толчки начались только сегодня, — сказала ему Эмма. Я люблю представлять себе, как она кричит: «Мне нужно больше места! Больше места!»

— Она? — удивился Юнг. — Он так толкается, что это наверняка мальчик. Наш второй сын.

— Это девочка. Мы разговаривали, так что я знаю.

— Разговаривали?.. Не смеши меня!

— Хочешь — верь, хочешь — нет, Карл Густав, но мать общается со своим ребенком. Не всегда словами, другими способами тоже. Я посылаю вниз мысли и знаю, что она принимает их. Она шлет обратно волны в виде ответов — и даже вопросов, — и эти волны текут во мне. Правда, поверь! Она моя маленькая рыбка, а я ее океан. Она моя пловчиха — я ее море. Ты помнишь, что значит плавать в море, родной… На Капри, когда мы плыли рука об руку… помнишь? Мы заплыли так далеко, что за нами пришлось посылать шлюпку.

— Мы могли утонуть.

— Глупости. Только не вместе. Мы плыли рука об руку, а все вокруг дышало таким покоем — голубым, сияющим и теплым. Мне кажется, моя рыбка точно так же плавает в этих… водах матки… Вечно забываю, как они называются!

— Околоплодные воды, — процедил Юнг сквозь усы, нагнувшись, чтобы поцеловать Эмму в живот.

Потом он снова приложил ладонь к ее коже, ощущая ребенка внутри.

— Ты когда-нибудь слышала фразу «онтогенез воспроизводит филогенез»?

— Если бы слышала, я бы запомнила, — рассмеялась Эмма. — Не имею ни малейшего представления, что это значит.

— Человек по фамилии Геккель. Эрнст Геккель. Биолог. Немец. Он давно умер, но в свое время вызывал уйму споров. Мы изучали его в университете. У него было много теорий, полезных и бесполезных. В каком-то смысле он был учеником — нет, не учеником, а скорее последователем Дарвина. Последователем, который расширил его теорию. Пошел дальше учителя, так сказать. И один из примеров тому — «онтогенез воспроизводит филогенез».

— Боже! Какие мудреные слова!

— Онтогенез — это рождение и развитие индивидуума. — Юнг произнес эти слова, как учитель в классе, выстукивая их на животе Эммы, словно барабаня по столу. — Твоей рыбки, например. А филогенез — это эволюционное развитие групп организмов. Понимаешь? В представлении Геккеля — по его теории — твоя рыбка проходит те же стадии развития, которые мы прошли все вместе в процессе эволюции человеческой расы. От протозоа до хомо сапиенс. Теперь понятно?