Вначале Роберта Даниэля Парсонса воспринимали как забавного маньяка. Ему только что исполнилось двадцать два года. Высокий, стройный, курчавый американец из Вайоминга немедленно привлек внимание сокурсников безупречной фигурой и «ангельским личиком», как выразился кто-то. Студенты были в восторге от шутовских выкриков, которыми он прерывал лекции профессора Жане, и даже сам мэтр находил его очаровательным. Сперва.

Но идеи Парсонса были столь пылкими и зажигательными, что не могли удержаться в рамках нескольких эксцентричных выкриков в студенческой аудитории. Они просочились в коридоры и прорвались сквозь двери Сальпетриер на улицы. Они овладели умами студентов в кафе и бистро. Они начали мелькать в прессе. Вскоре у Парсонса появились ученики и собратья-адвокаты, среди которых было немало женщин. «У сумасшедших тоже есть права!» — с таким кличем группы порсонитов пытались освободить умалишенных из «тюрем и пыточных камер».

В конечном итоге Парсонса благополучно выгнали из лечебницы Сальпетриер, запретив появляться в ее стенах. От него отреклись как персонал больницы, так и члены факультета. Профессор Жане не признавал его своим студентом, заявляя, что знает о безумных эскападах лишь понаслышке.

Тогда Парсонс на два года исчез из поля зрения публики. Он нанялся на работу батраком на ферме близ Россинье, в альпийских долинах к северу от Монтре, и переписывался только со своей младшей сестрой Юнис, учившейся в женском колледже Нью-Гэмпшира.

В то время Юнис Парсонс была, пожалуй, его единственным другом. Семнадцатилетняя девочка, она стала впоследствии довольно неплохой писательницей в жанре, как она говорила, «журналистской беллетристики». Это было время Стивена Крейна и Джека Лондона, время, когда Марк Твен был богом богов для американцев. В ту пору американские писатели создавали уникальную форму литературы, источником которой служил их журналистский опыт. Пиком этого направления станет творчество Эрнеста Хемингуэя и Джона Дос Пассоса.

За время своего двухгодичного «отпуска» Роберт Даниэль Парсонс написал в Россинье манифест от имени помешанных, назвав его «В защиту безумия». Его и поныне можно найти в университетских библиотеках, Институте Смитсона и архивах Института имени Юнга в Цюрихе. Эпиграф был взят из поэмы Кристофера Смарта, нацарапавшего некоторые из своих строк на стенах сумасшедшего дома восемнадцатого века. Парсонса поразила фраза из «Песни К Давиду» — религиозного завещания Смарта:

Манифест Парсонса стал сенсацией. Помимо всего прочего, автор задал в нем основательную трепку Жане, Блейлеру и Фрейду за насилие над теми, кого он называл «массой, и так лишенной прав на собственную цельность». Слово «масса», похоже, нравилось Парсонсу, и он часто пользовался им при описании своих подзащитных безумцев.

Юнис Парсонс, горячо верившая в брата, которого она звала Радом, занялась изданием его рукописи с жаром Иоанна Крестителя, возвещающего пришествие Иисуса Христа. Она настолько увлеклась, что поставила крест на научной карьере и бросила колледж, чтобы от имени Рада найти издателя, способного рискнуть и вынести радикальные воззрения ее брата на суд широкой общественности. Благодаря ей в 1904 году манифест «В защиту безумия» был опубликован в Америке издательством «Питт, Хорнер и Платт».

Успех был ошеломительным. В то время, когда Мария Кюри представила первые доказательства наличия радиоактивных элементов в урановой руде, когда шедевр Антона Чехова «Вишневый сад» был впервые поставлен в Москве, а Клод Моне начал изучение кувшинок, призыв Роберта Даниэля Парсонса «Свободу безумию!» побил их всех по степени популярности у читающей публики.

Двери открыли — и умалишенные хлынули на улицы. Конечно, это была катастрофа. Власти не приняли никаких мер предосторожности. Освобожденным не предоставили ни жилья, ни какой-либо помощи. Все это не имело ничего общего с намерениями Парсонса. Он писал о том, что нужны воспитатели, способные помочь бывшим узникам освоиться на свободе, учреждения, которые позже назовут «центрами реабилитации», а также финансовая поддержка государства. Но правительство не сделало ничего, и пожары, запылавшие в городах, стали одной из самых ужасных примет того времени.

Когда Юнис Парсонс привезла рукопись брата в Европу, последствия американской публикации еще не получили достаточного освещения в прессе, и издатели ухватились за манифест воспринимая его как «интеллектуальную побрякушку», попавшую в струю общественного интереса к фрейдистским штучкам, вопросам либидо и опасным вещам.

Слово «опасный» было повсюду. Литература должна быть опасной, искусство должно быть опасным, идеи ничего не стоили если не были опасными. Андре Жид, Пабло Пикассо и Айседора Дункан были опасными. На гребне этой волны публике представили трактат «В защиту безумия».

Юнг считал манифест «ценным вкладом в литературу в области психиатрии», Фрейд с ним согласился, но они остались в меньшинстве. Жане, Блейлер, Крафт-Эббинг и другие корифеи повернулись к Парсонсу спиной.

Тем не менее Роберт Даниэль «Рад» Парсонс вернулся из добровольной ссылки в Париж, где двери были взломаны, ворота распахнуты, а безумцы выпущены на волю.

На деньги, вырученные от продажи книги, Парсонс с помощью преданной Юнис открыл в доме 37 на улице де Флери, в тени Люксембургского дворца, приют для умалишенных. Неподалеку в том же переулке находилась студия Гертруды Стайн, куда недавно переехала Алиса Б. Токлас. Каждый день осенью 1904 года мисс Стайн и мисс Токлас прогуливались с собакой к Люксембургским садам, весело маша рукой жителям дома номер 37, которые частенько сидели голыми во дворе за резными железными воротами, среди увядающих гераней. Четырнадцатого октября 1904 года мисс Токлас записала в своем дневнике: «Сегодня утром чудаки парсониты снова сидели там на маленьких марокканских ковриках, великолепные в своем равнодушии к собственной наготе, плетя макраме из бечевок. Г.С. заметила, что если человеку нравится сидеть на земле, то лучше марокканских ковриков ничего и придумать нельзя. «Их расцветка, сказала она, — так прекрасно сочетается с цветом человеческой плоти!» Надо будет подумать об этом».