– Мальчик не обращает на нас внимания, он поет для себя, как птица на ветке. Песня сама льется из его груди, и я всегда радуюсь, когда слышу его чистый божественный голос. Послушайте!

Она обвела глазами присутствующих, кивнув головой в сторону двора.

«Слава всевышнему Богу!» – пел мальчик в пакгаузе, и никогда еще не воспевал славы Божьей более прелестный голос.

Рейнгольд бросил на тетю Софи взгляд, возмутивший притаившуюся в углу у окна девушку. «Как ты смеешь говорить в этом избранном обществе» – ясно выражал надменный взгляд бесцветных глаз, сверкавших от злости.

– Прошу извинить мою неловкость, – пробормотал он прерывающимся голосом. – Но это пение действует мне на нервы, как когда водят мокрым пальцем по стеклу.

– Этому нетрудно помочь, Рейнгольд, – сказал успокаивающе Герберт, вставая и направляясь в галерею, чтобы закрыть окно напротив двери залы.

Идя вдоль галереи, чтобы посмотреть, не открыто ли еще где-нибудь окно, Герберт, подошел к засаде Маргариты. Она отодвинулась поглубже в темный угол окна, и шелковое платье при этом зашуршало.

– Кто тут? – спросил он, останавливаясь. Ей стало смешно, и она ответила полушепотом:

– Не вор, не убийца и не призрак дамы с рубинами, не бойся, дядя Герберт, это я, Грета из Берлина.

Он невольно отступил назад и смотрел, не веря своим глазам.

– Маргарита? – переспросил он неуверенно, нерешительно протягивая ей руку, и когда она положила на нее свою, он выпустил ее, даже не пожав.

– И ты приехала так таинственно одна, ночью, не известив никого о своем прибытии? – спросил он опять.

Ее темные глаза задорно взглянули на него.

– Знаешь, мне не хотелось посылать эстафеты, это мне не по средствам, и я подумала, что если я даже приеду неожиданно, меня все же примут и поместят дома.

– Теперь я узнал бы своевольную Грету, даже если бы в этом сомневался. Ты нисколько не изменилась.

– Очень рада, дядя.

Он немного отвернулся, чтобы скрыть невольную улыбку.

– Что же ты теперь думаешь делать? Разве ты не пойдешь туда? – указал он в сторону залы.

– О, ни за что на свете! Могу ли я предстать среди фраков и придворных туалетов в платье с помятой оборкой? – В зале между тем снова завязался громкий, оживленный разговор. – Ни в коем случае, дядя. Тебе самому было бы стыдно ввести меня туда в таком виде.

– Ну, как знаешь, – сказал он холодно и пожал плечами. – Хочешь ли ты, чтобы я послал к тебе папу или тетю Софи?

– Боже сохрани! – Она невольно выступила вперед, притягивая руку, чтобы удержать его, причем на ее голову упал яркий свет, подчеркнув необыкновенную привлекательность этой темнокудрой головки. – Я сейчас уйду. Я видела довольно.

– Да? Что же ты видела?

– О, много красоты, настоящей удивительной красоты, дядя! Но также и много важности и надменной снисходительности – слишком много для нашего дома.

– Твои родные этого не находят, – сказал он резко.

– Кажется, что так, – ответила она, пожимая плечами. – Но они, конечно, умнее меня. Во мне течет кровь моих предков, гордых торговцев полотнами, и я не люблю, чтобы мне что-нибудь дарили.

Он отошел от нее.

– Я принужден предоставить тебя самой себе, – сказал он сухо с легким принужденным поклоном.

– Погоди минуту, прошу тебя. Если бы я была дамой с рубинами, я бы исчезла незаметно и не стала тебя беспокоить, а теперь, будь добр, притвори дверь в залу, чтобы я могла пройти.

Он поспешно направился к двери и затворил за собой обе ее половинки.

Пробегая по галерее, Маргарита слышала единогласный протест в зале против запирания двери, и прежде чем она успела выйти на лестницу, дверь опять медленно отворилась, и из нее украдкой высунулась голова молодого ландрата, хотевшего, вероятно, убедиться, что она ушла.

Итак, чопорный господин ландрат и своенравная Маргарита были в заговоре. Ему, конечно, никогда не снилось, чтобы это было возможно, и ей стало необыкновенно весело. Когда она вошла в общую в комнату, ее встретил громкий крик, дверь в кухню была спешно распахнута и в нее «бежала Бэрбэ.

– Опомнись, Бэрбэ! – воскликнула, смеясь, Маргарита, идя ей навстречу к порогу ярко освещенной кухни. – Ведь я на нее нисколько не похожа, на даму из красной гостиной с рубинами в волосах, и совсем не такая прозрачная, как госпожа Юдифь в паутинном одеянии!