А Бэрбэ просто обезумела от радости. С хлынувшими из глаз слезами она схватила, и начала изо всех сил трясти протянутую ей руку.

– Это не годится сравнивать себя с привидениями в коридоре, это дело нехорошее, а вы и так такая бледненькая, страх, как вы бледны.

Маргарита с трудом удерживалась от смеха. И здесь все по-старому!

Легкая ироническая улыбка пробежала по ее губам.

– Ты права, Бэрбэ, я бледна, но настолько здорова и сильна, что никогда не поддамся твоим привидениям. И ты увидишь, что на здоровом тюрингском воздухе мои щеки скоро станут круглыми и красными, как берфордские яблоки. Но погоди, – в открытое окно опять доносился голос мальчика, – скажи-ка мне, кто это поет в пакгаузе?

– Это маленький Макс, внучек стариков Ленц, его родители, должно быть, умерли, и дедушка взял его к себе; его фамилия тоже Ленц; вероятно, он дитя их умершего сына, он уже ходит в школу, а больше я ничего не знаю. Ведь это такие тихие люди, что никому не известны ни их горести, ни радости. А наш коммерции советник и госпожа советница терпеть не могут, чтобы мы общались с этими людьми, фрейлейн, чтобы не было сплетен, да и, правда, это было бы унизительно для такого дома, как наш. Мальчику-то нет никакого дела до наших обычаев, он в первый же день сошел, не спросясь никого, во двор и играет там, совсем как, бывало, вы с молодым барчонком Рейнгольдом. И что это за прелестное дитя, фрейлейн Гретхен, такой славный мальчик!

– И отлично делает! Вот так молодец! – В нем видна сила и уверенность, подумала Маргарита. – Но что же говорит на это бабушка?

– Госпожа советница просто выходит из себя, да и молодой господин тоже. Ах, как он зол! – сказала она, махнув рукой. – Но как они ни бесятся, что ни говорят, господин коммерции советник точно не слышит.

Она вынула булавку – из своей косынки и приколола полуоторванный бантик на платье молодой девушки.

– Ну, теперь ничего, – сказала она, отступив немного. – Ведь там, наверху, сегодня так хорошо, а за шампанским будет порешено дело между придворными господами и господином ландратом. И красивая парочка, скажу я вам, фрейлейн, и большая честь для нашего дома! – заключила она свои сообщения.

С этими словами она взяла со стола лампу и хотела, ее зажечь для Маргариты, но молодая девушка отказалась от освещения – она хотела дожидаться в темноте, пока наверху все кончится, и влезла опять на подоконник в общей комнате.

Она сидела и думала, а старые часы сопровождал проносившиеся в ее голове мысли своим спокойным размеренным тиканьем, и ее душевное волнение мало-помалу улеглось, мысли о жестокосердии Рейнгольда и бабушки, так ее сердившие, она гнала прочь, чтобы не отравлять своего возвращения в отчий дом.

Вот лицо придворной красавицы не имело ничего раздражающего. Эта племянница герцога была или очень умна, или очень флегматична, такое спокойное хладнокровие выражалось в ее лице и во всех движениях.

Прошло немало времени, пока там наверху решились встать с места, на лестнице послышались голоса, спускавшегося вниз общества, была открыта тяжелая входная дверь, и поток света хлынул на тротуар из вестибюля.

В этот яркий круг первой вступила баронесса фон Гаубенек и прошла, переваливаясь, под руку с Гербертом к экипажу. Она была женщина необъятной толщины. За ней следовала дочь, обещавшая впоследствии сравняться с нею в этом отношении. Теперь это была высокая, полная девушка; крепче затянув кружевной шарф на белокурых, спадающих на лоб волосах, она уселась со спокойной важностью рядом с пыхтевшей матерью.

Герберт сейчас же отошел, низко поклонившись, – не похоже было, чтобы помолвка состоялась, – советница же взяла в обе руки руку молодой девушки и пожимала ее, не переставая что-то говорить, это было даже несколько навязчиво, и вдруг, как бы в порыве нежности, наклонила к этой руке в светлой перчатке свое лицо, прижалась к ней щекой или губами.

Маргарита невольно отшатнулась. Кровь бросилась в лицо от стыда за седовласую старуху, утратившую гордое спокойствие, и достоинство перед такой молодой девушкой.

Рассерженная, спрыгнула она с подоконника. К какой жалкой, ограниченной жизни она вернулась!

Красавица с рубинами, нарушившая могильный покой единственно из безумной горячей любви, была, конечно, неизмеримо выше этих ничтожных людей.

Экипаж отъехал от подъезда. Маргарита вышла из общей комнаты, но не побежала навстречу своим, как бы она сделала под первым впечатлением своего приезда; точно связанная, сошла она с тех нескольких ступенек, которые вели в вестибюль.

Герберт стоял у лестницы, намереваясь идти наверх, а коммерции советник возвращался от подъезда в вестибюль. Лицо его еще сияло удовлетворенной гордостью от чести, оказанной его дому. Он изумился при виде Маргариты, но сейчас же, открыв широко объятия, с возгласом радости прижал ее к груди. Тогда на губах ее опять заиграла улыбка.

– Да это и в самом деле ты, Гретхен! – воскликнула советница, входя в вестибюль в сопровождении Рейнгольда. – Так неожиданно!

Шлейф, который она держала своими тонкими пальцами, высоко подняв, чтобы не запачкать, шурша упал на пол, когда она протянула молодой девушке руку, подставив ей с полной достоинства фацией щеку для поцелуя. Но внучка как будто этого не заметила, притронувшись губами к руке бабушки, она бросилась на шею брату. Перед тем она на него серьезно рассердилась, но ведь это был ее единственный брат, к тому же больной.