– Моя милая, милая Гретхен, моя маленькая шалунья, – воскликнула она с глубокой нежностью. – Так вот какой магнит удерживал тебя в Берлине? А я ничего не видела и еще упрекала тебя, когда ты была призвана внести невыразимое счастье в наш дом. Какой слепой, несправедливой бабушкой была я! Ты на меня не сердишься, мое сокровище?

Внучка вырвалась из ее объятий и отступила на шаг. Она опять овладела собой.

– У меня нет причины сердиться, да и не годится внучке сердиться на бабушку, – сказала она почти сухо, бросив искоса взгляд на Рейнгольда. – Все изъявления чувств запрещены, пока я в костюме красавицы Доротеи. Рейнгольд, пожалуй, рассердится.

– Ах, если бы он знал, что я знаю, – возразила советница, – тогда он, так же как и я, нашел бы, что тебе необыкновенно идет этот костюм. Ты, право, ничем не уступаешь тем знатным дамам, что смотрят со стен известной залы.

– Как, бабушка, с моими растрепанными волосами и мальчишескими манерами?

Советница немного покраснела и подняла руки.

– Милое мое дитя, – но нет, я сегодня ничего не скажу! Быть может, завтра или на этих днях ты сама скажешь мне многое, очень многое, дитя мое, что осчастливит меня на всю жизнь, а до тех пор я буду молчать.

Маргарита ничего не отвечала. Как-то робко взяла она письмо, сунула его в карман надетого на ней платья и вышла, чтобы поскорее переодеться и, повесить парадный костюм на место. В ту же минуту вспомнила и советница, что она, собственно, зашла сюда для того, чтобы попросить у тети Софи рецепт приготовления торта; господин ландрат, взяв шляпу и трость, тоже вышел в галерею, так как он и вошел-то сюда только потому, что услышал, проходя мимо, стук упавшей вазы.

Когда Маргарита проходила коридор, он стоял перед одним из буфетов и рассматривал, по-видимому, с большим интересом, старинные чаши и трубки.

– Тебе придется во многом просить у меня прощения, Маргарита, – сказал он вполголоса, но с особенным выражением, не оборачиваясь к ней.

– Мне, дядя? – замедлив шаги и втихомолку смеясь, она подошла к нему ближе. – Да я готова хоть сейчас, если ты желаешь. Дочери и племянницы всегда должны просить прощения, и это нисколько не унижает их достоинства взрослых девушек.

Он вдруг повернулся к ней, бросив на проходившего Рейнгольда такой строгий и мрачный взгляд, что долговязый юноша, смутившись, повернул назад и вышел с обеими старухами из галереи.

– Ты, кажется, вдвое считаешь для меня годы нашей разлуки, – сказал Герберт. – Я кажусь тебе очень старым и почтенным, Маргарита?

Она наклонила голову немного набок и лукаво посмотрела ему в лицо:

– Ну, знаешь, ты еще, пожалуй, и не очень стар – в твоей бороде нет ни одного седого волоса.

– Ну, хорошо уж и то, что ты их ищешь. Я даже удивился, когда в день приезда ты назвала меня дядей, насколько я помню, так почтительно меня называл только Рейнгольд, ты же никогда, – сказал он, смотря в окно.

– Правда, я никогда тебя так не называла, несмотря на все строгие выговоры. Твое лицо не внушало мне тогда уважения: оно было белое и розовое, как кровь с молоком, – говорила Бэрбэ.

– Ах, так это оттого, что цвет моего лица переменился?

Она рассмеялась:

– Совсем не то – все дело в твоей аристократической элегантной бороде, она невольно внушает уважение, «дядя».

Он иронически поклонился.

– А когда я увидела тебя третьего дня в обществе красивой дамы, и ты потом вышел в галерею, точь-в-точь «первый чиновник государства», весь пропитанный окружающей аристократической важностью, я прониклась к тебе необыкновенным уважением, и мне даже стало за себя стыдно.

– Так я должен быть в восторге, что тебе теперь легко называть меня дядей?

Она, улыбаясь, покачала головой:

– Ну, знаешь, пожалуй, этого от тебя нельзя требовать. Я понимаю, что не особенно приятно слышать от такой старой девушки, как я, название «дядя». Но с этим ничего не поделаешь. У нас, бедных молодых Лампрехтов, так мало родни, всего один брат нашей матери, и ты, хотя и не совсем родной нам дядя, должен будешь примириться с тем, что останешься для нас на всю жизнь дядей Гербертом.

– Хорошо, я согласен, милая племянница, но знай и ты, что если признаешь меня дядей, то обязана мне повиноваться.

Она вдруг смутилась и, казалось, что-то поняла.

– Ах, вот что, – сказала она, сильно покраснев, и положила руку на карман, в котором лежало полученное письмо, в глазах ее вспыхнул враждебный огонек.

Он взглянул на нее мельком и промолчал.

– Понимаю, – продолжала она решительно. – Ты одних мыслей с бабушкой. Вы гордитесь, что мне предстоит такая блестящая будущность, и готовы встретить жениха с распростертыми объятиями, хотя никогда его не видели.