Усилия его сопровождались криками из окон главного дома, теперь уже все обитатели бросились во двор: тетя Софи, вся прислуга и почти все конторские служащие.

Хозяин был уже в безопасности: никакой ураган не мог поколебать массивного свода ворот, под которым он скрылся; но ребенок, бедный мальчуган, верно, погиб под развалинами, раздавленный страшной тяжестью! Бэрбэ только что видела его на галерее из окна кухни.

Тетя Софи покрыла свои развевающиеся волосы носовым платком и подобрала юбки. Говорить она еще не могла, но проворно действовала руками и ногами. Не обращая внимания на все еще падающие куски черепицы и обломки дерева и на неистово бушующую бурю, она устремилась через двор к груде развалин, под которой должен был лежать бедный раздавленный мальчик, остальные последовали за ней.

Но почти в ту же минуту в открытой двери, ведущей из кухни на галерею, появился коммерции советник и закричал им, махнув рукой, чтобы они не приближались: «Назад, несчастья не случилось ни с кем!»

– Благодарение Богу! – Все лица посветлели. Что бы ни падало теперь с расшатанной крыши, не страшно, – все поправят плотники и кровельщики. Можно было спокойно отправляться в сени и скрыться от бури.

– Ну вот, чуть-чуть не вышло беды, – сказала Бэрбэ, покоряясь судьбе и стирая фартуком пыль с лица. – Непонятно, как мальчик мог спастись, просто удивительно! Ведь до последней минуты он стоял на балюстраде! – Она недоверчиво качала головой. – Ну да, значит, так должно быть, и это большое счастье, необыкновенное счастье, что не случилось такого ужаса. Это была бы страшная беда для нашего дома, такая, что, кажется, всю жизнь ее не забыть.

– Не говори глупостей, Бэрбэ! – прикрикнул на нее Рейнгольд, который все время оставался в вестибюле, так как совершенно основательно боялся бури, как своего злейшего врага. – Можно подумать, что опасности подвергался кто-нибудь из нашего семейства; по-твоему, все Лампрехты должны были бы надеть траур, если бы случилось несчастье с мальчишкой живописца.

Он угрожающе потряс худой рукой с длинными, жесткими пальцами над столпившейся смущенной прислугой и презрительно пожал плечами.

– Эта история станет нам в копеечку, – сказал он служащим, показывая головой на пакгауз. – Непростительно со стороны папы, что задние строения доведены до такого разрушения.

Он вдруг замолчал, сунул руку в карман брюк и прислонился спиной к защищенной от бури стене вестибюля, вытянув свои длинные ноги, – по двору шел коммерции советник.

Подозвав к себе работника, Лампрехт дал ему принесенную склянку и послал в аптеку за лекарством.

– Старуха там, в пакгаузе, захворала от испуга, ей дурно, а лекарство, которое ей всегда помогает, все вышло, – коротко, даже отрывисто, но вместе с тем и как бы смущенно извиняясь, сказал он, обращаясь к тете Софи, и даже слегка покраснел при этом.

Эта небольшая услуга, помощь, которую всякий обязан оказать больному ближнему, со стороны неприступного, высокомерного человека могла показаться каким-то унизительным для него поступком, непонятным всем, а больше всего ему самому.

Маргарита последовала примеру тети Софи, проворно повязав себе голову платком, и молча пошла к выходящей на двор двери.

– Куда ты, Гретхен? – спросил коммерции советник, схватив ее за руку.

– Само собой разумеется, я иду к больной женщине, – ответила она, не останавливаясь.

– Никуда ты не пойдешь, дитя мое, – сказал он спокойно и притянул ее к себе. – Вовсе не, само собой разумеется, что ты должна подвергать себя опасности быть раненой из-за какого-то там нервного припадка. Госпожа страдает такими припадками, и никому из нашего дома не приходило в голову оказывать ей при этом помощь. Вообще хождение в пакгауз никогда у нас не было в обычае, и я совершенно не желаю каких бы то ни было перемен в этом отношении.

Услыхав так решительно высказанную волю отца, Маргарита молча развязала и сняла платок.

Прислуга неслышно разошлась по разным дверям, служащие поспешно ушли в контору. Остался один Рейнгольд.

– И поделом тебе, Грета, – сказал он злорадно. – Теперь у молодых девушек в моде, повязав синий фартук, отправляться в бедные дома ухаживать за больными и мыть грязных детей, и ты, разумеется, тоже воображаешь себе, что Грета Лампрехт будет чудно хороша в роли святой Елизаветы. Хорошо еще, что папа не позволяет подобных глупостей! А завтра должны будут сами собой прекратиться все эти пошлости, не так ли, папа? Ведь все эти люди не могут оставаться в пакгаузе, когда там будет перестройка? Они должны будут съехать.

– Перестраивать ничего не будут, и люди эти никуда не съедут, – коротко заявил коммерции советник, а Рейнгольд, засунув еще глубже руки в карманы и еще выше подняв свои высокие плечи, повернулся с безмолвной злобой и пошел в контору.

Лампрехт обнял дочь, направляясь с ней в общую комнату. Он приказал подать вина и залпом выпил несколько стаканов крепкого бургундского, чтобы восстановить внутреннее равновесие.

Маргарита села на ступеньку у окна, на то место, где ребенком сиживала у ног тети Софи, и положила голову на сиденье кресла, охватив руками колени. Но на дворе продолжала бушевать буря; оконные стекла звенели, с рынка временами доносился стук разбитых окон или распахнувшихся ставен.