Он не отвечал, а Маргарита и не взглянула на его будущую важную тещу, она не помнила в эту ужасную минуту об отношениях, которые существовали между этими тремя людьми; взгляд ее был прикован с диким страхом к расстроенному лицу Герберта.

– Маргарита! – Он сказал одно это слово, но с такой душевной мукой, что она поняла все.

Содрогнувшись, она оттолкнула его крепко обнявшую ее руку и пошла по двору к павильону.

– Она, кажется, так огорчена, что совсем потеряла голову, – услышала она за собой звучный, холодный, выражавший сожаление голос красавицы Элоизы, – иначе не решилась бы идти в таком виде по городу.

В сенях павильона стояли, собираясь уходить, два городских врача и обливавшаяся слезами жена фактора и разговаривали вполголоса. До Маргариты донеслись слова «удар», «прекрасная смерть», «смерть, достойная зависти».

Не поднимая глаз, скользнула она мимо говоривших прямо в комнату, где всегда сидел отец.

Теперь он лежал на диване – его прекрасное лицо резко выступало на темно-красной обивке, казалось, он спал мирным сном; внезапно, без страданий похитившая его рука смерти стерла с его лица следы мрачных раздумий. У ног его сидел дедушка, охватив руками седую голову.

Старик взглянул на внучку, когда она опустилась в немой скорби на колени перед отцом, ему было понятно, что она пришла пешком и в «таком виде» – он знал свою Гретель. Нежно, но молча, он притянул ее к себе и на его родной груди из ее глаз хлынули, наконец, неудержимым потоком благодатные слезы.

В галерее между дверью в большую залу и противоположным средним окном было место, где все носившие имя Лампрехтов принимали последнее прощание от своих близких, прежде чем сойти под сырые своды фамильной усыпальницы на тихом кладбище за городскими воротами.

Здесь лежала и злая госпожа Юдифь с озаренным злорадной улыбкой лицом: вынудив у своего супруга клятву, связывающую его на всю жизнь, она перестала отчаянно бороться со смертью и сейчас же вытянула свое худое некрасивое тело в вечном покое.

Здесь же под цветущими тропическими растениями, окружавшими обитый серебром гроб богатой женщины, увидел, как говорят, господин Юстус Лампрехт в первый раз красавицу Доротею.

Она была осиротевшей дочерью одного живущего в дальних краях купца, который вел дела с фирмой Лампрехт и назначил господина Юстуса опекуном Доротеи в своем завещании. И вот однажды вечером перед домом Лампрехтов остановилась дорожная карета, на которую никто не обратил внимания, хотя в дом по ярко освещенной лестнице входило необыкновенно много людей; приехавшая незнакомая девушка вышла из кареты, последовала за ними и очутилась, к своему ужасу, перед покойницей.

Таково было ее первое появление в доме будущего мужа – это было «дурным предзнаменованием», которое оправдалось: несколько лет спустя она лежала на том же месте в гробу, как прекрасное изваяние, с мертвым ангелом в объятиях, вся усыпанная цветами, несмотря на суровую зиму издалека привезенными за баснословно дорогую цену; шлейф ее белого шелкового платья сносился из гроба и лежал длинной полосой по полу галереи.

Это рассказывали еще и до сего времени. С тех пор много покойников лежало на том же месте, в спокойном безмолвии выслушивая последний приговор окружающих. Отцы и сыновья, матери и дочери, отжившие старики и преждевременно похищенные смертью юноши – все останавливались здесь, прежде чем переселиться на вечный покой; но такого покойника, как умерший теперь Лампрехт, еще никогда не видела старинная галерея. Старушки, с трудом влезшие на лестницу среди жадной до зрелищ толпы, могли бы это подтвердить, так как никогда не пропускали похорон в доме Лампрехтов.

Действительно, казалось, что этот красивый богатырь вот-вот спрыгнет со своей странной постели, стряхнет с себя цветы, потянется, как после сна, и насмешливо сверкнет на любопытных своими огненными очами.

Мужчины шепотом говорили между собой, что с его смертью сломился последний могучий столб, поддерживающий старый дом Лампрехтов, и неизвестно, что будет теперь.

И они были правы. Длинная фигура в туго накрахмаленных воротничках на худой шее, скользившая, как тень, потирая зябнувшие руки, была просто жалкой рядом с величественным покойником – на такого наследника плоха была надежда.

Опасались, что испуг при внезапной катастрофе может иметь для него роковые последствия, но он даже не был испуган, а только удивлен и, пожалуй, смущен, так что первый день ходил как во сне. Затем его холодность еще резче выступила в обращении со служащими в конторе, и никого не удивило, что он уже на другой день сел за осиротелый стол покойника.

По окончании печальной службы большая часть присутствующих удалилась, оставались только те, кому хотелось еще посмотреть на окруженного роскошью и величием мертвеца.

Совершавшее отпевание духовенство, дамы из Принценгофа, адъютант, присланный герцогом, и домашние собрались в большой зале; между ними не было только дочери покойника. Она спряталась за черной суконной занавеской, которой было задрапировано среднее окно галереи, ища, как раненый зверь, темноты.

Неужели этот церемониал, эта выставка мертвеца и скорби, оставшихся в живых были действительно необходимы? Здесь наверху, где ей слышались замиравшие звуки внезапно оборванной струны человеческой жизни, где ей казалось, что отлетавшая душа, вернувшись, трепетала крыльями, здесь целый день стучали обойщики и садовники приносили по лестнице носилки с цветами из оранжерей. И неужели вокруг гроба должны были толпиться чужие люди, когда священники произносили хватающие за душу прощальные слова молитв?