А вышедший в это время из красной гостиной работник Фридрих сказал, бросив боязливый взгляд в коридор:

– Каково, наша барышня стоит теперь на коленях перед «дамой с рубинами»! Если б она только знала, что знаю я! При жизни эта госпожа, должно быть, была настоящим дьяволом, оттого-то она теперь все выходит из рамы. Этот ужасный портрет надо бы забросить на чердак за трубу, там и разгуливай она, сколько угодно.

Но портрет не был отнесен на чердак. Маргарита с помощью обойщика повесила его на старое место и потом сошла в свою комнату, чтобы немного согреться.

Сев у окна, она смотрела на покрытый снегом двор. Темнело. С ветвей лип падали временами снежные хлопья: это зяблики, синицы и воробьи слетались на приготовленные для них кормушки, к ним подлетали голуби и все клевали щедро насыпанные зерна.

Но вдруг вся стая с шумом взлетела, вероятно, кто-нибудь шел по двору от пакгауза.

Маргарита наклонилась над подоконником и увидела маленького Макса, который, робко поглядывая на окна кухни, шел по снегу к главному дому.

Молодая девушка испугалась. Если бы Рейнгольд увидел мальчика, началась бы буря.

Она открыла окно и тихонько позвала ребенка, он сейчас же подошел к ней, сняв свою шапочку, причем она увидела слезы на его всегда таких смелых глазах.

– Бабушка просит, чтобы ее перевернули, а дедушка не может ее поднять один, – поспешно сказал он. – Служанка ушла, я искал ее по всему городу и не мог найти. Мы не знаем, что делать. Вот я и пришел к доброй Бэрбэ.

– Поди, скажи дедушке, что ему сейчас помогут! – прошептала Маргарита, поспешно закрывая окно.

Мальчик побежал домой во весь опор, а Маргарита, схватив свой белый бурнус, вышла в общую комнату.

Тетя Софи собиралась уходить. Молодая девушка наскоро сообщила, что в пакгаузе требуется помощь, и прибавила в заключение:

– Теперь я знаю, как пройти туда незаметно – через коридор и чердак пакгауза. Ключ от чердака у тебя?

Тетя сняла с крючка на стене и подала ей новый ключ.

– Вот, Гретель, иди с богом!

Маргарита взбежала по лестнице, боязливо покосившись на окно конторы; но за ним неподвижно висела занавеска, и в вестибюле было пусто, ничье лицо не выглядывало из гостиной, где обойщики стелили новый ковер.

Пробежав через галерею, она шмыгнула в оставшуюся открытой дверь коридора, без труда отперла новый замок чердачной двери и беспрепятственно прошла по всему коридору, где все двери были открыты, включая и дверцу, ведущую на лесенку пакгауза.

Запыхавшись, Маргарита вошла в гостиную стариков. Там никого не было, но из прилежащей кухни к ней доносился легкий шум. Молодая девушка шире приоткрыла ведущую туда дверь и посмотрела в наполненную чадом кухню.

Старый живописец стоял у плиты и пытался перелить бульон из горшка в чашку; очки у него были сдвинуты на лоб, лицо озабочено – непривычное занятие стряпней стоило ему немалого труда.

– Я вам помогу, – сказала Маргарита, затворяя за собой дверь.

Он поднял глаза.

– Боже, вы сами пришли, фрейлейн, – воскликнул он с радостным испугом. – Макс без моего ведома, обратился за помощью в ваш дом – он решительный мальчик и никогда ни перед чем не останавливается.

– И хорошо делает, славный мальчуган! – сказала Маргарита и, взяв горшок из рук старика, налила бульон в чашку через ситечко, забытое неискусным поваром.

– Это первая питательная пища, которая разрешена моей бедной больной, – сказал он со счастливой улыбкой, – слава Богу, ей много лучше! Она уже может говорить, и доктор надеется на выздоровление.

– Но не повредит ли ей, если она увидит около себя малознакомые лица? – озабоченно спросила Маргарита.

– Я ее подготовлю! – Он взял бульон и понес его в соседнюю комнату.

Маргарита остановилась, ей пришлось ждать недолго.

– Где она, добрая, готовая помочь? – услышала она голос больной. – Пусть она войдет. Ах, как это меня радует и утешает.

Молодая девушка ступила на порог, и госпожа Ленц тотчас протянула ей свою здоровую руку. Лицо ее было бело, как подушка, на которой она лежала, но глаза смотрели сознательно.

– Вот она, светлая голубка, вестница мира, – заговорила она взволнованно. – Ах, и та, что нас покинула навеки, тоже любила носить белое.

– Не говори теперь об этом, Ганнхен! – со страхом попросил ее муж. – Ты хотела лечь поудобнее, вот фрейлейн Лампрехт, как я уже тебе говорил, и пришла, чтобы помочь мне тебя перевернуть.

– Благодарю! Я лежу удобно, и лежи я даже на крапиве, я бы этого, кажется, не почувствовала, так мне теперь хорошо. Мне так отрадно видеть это милое молодое лицо. Да, и у меня была дочь, молодая, прекрасная и добрая, как ангел. Но я слишком гордилась этим Божьим даром и за то, вероятно.