Первые четыре строки он пропел весело и живо, одновременно вызванивая мелодию колокольчиками, но две последние строки он спел медленно и плавно, просто покачивая при этом веточкой вперёд-назад. После этого он прервал пение и принялся объяснять:

— Оберон — это и есть Король Эльфов, он живёт за озером и иногда приплывает в маленькой лодочке, а мы приходим и встречаем его, и тогда мы поём эту песенку, понятно?

— И вы вместе с ним ужинаете? — спросил я, подыгрывая ему.

— Не разговаривай, — запальчиво приказал Бруно. — А то мы и так прервали песенку.

Я пообещал, что больше не буду.

— Я никогда не разговариваю, когда пою, — строго продолжал Бруно. — И ты не должен. — Тут он опять настроил свой инструмент и запел:

— Тсс, Бруно! — предостерегающим шёпотом перебил я. — Она уже идёт!

Бруно замолк, и в то время, как Сильвия медленно пробиралась сквозь густую траву, он внезапно бросился к ней наклонив голову вперёд, словно маленький бычок.

— Смотри в другую сторону! Смотри в другую сторону!

— В какую сторону? — испуганно спросила Сильвия, озираясь по сторонам в поисках неизвестной опасности.

— В ту сторону! — сказал Бруно, торопливо повернув её за плечи, чтобы её взгляд оказался направлен в сторону леса. — Теперь иди спиной вперёд — ступай медленно, не бойся, не споткнёшься!

Всё же Сильвия то и дело спотыкалась, ведь, по правде говоря, Бруно и сам торопился, ведя её за руку по всем этим веточкам и камешкам; даже удивительно, как бедное дитя вообще смогло устоять на ногах. Но Бруно был слишком возбуждён, чтобы осторожничать.

Я молча указал Бруно пальцем на удобное место, откуда он мог бы показать Сильвии весь сад сразу — это было небольшое возвышение, почти на высоту картофельного кустика; и когда они взобрались на него, я отступил в тень, чтобы Сильвия меня не заметила. Тогда я услышал, как Бруно торжествующе воскликнул:

— Теперь можешь смотреть! — Затем послышались аплодисменты; их, правда, сам же Бруно и произвёл. Сильвия не издала ни звука — она лишь стояла и смотрела, сложив ручонки вместе; я уже забеспокоился, что ей наша работа отнюдь не нравится.

Бруно и сам с беспокойством взглянул на неё, и когда она спрыгнула с холмика и заметалась взад-вперёд по проложенным нами дорожкам, он предупредительно последовал за ней, опасаясь, что без подсказок с его стороны садик произведёт на Сильвию неправильное впечатление. А когда, наконец, она глубоко вздохнула и произнесла свой приговор (торопливым шёпотом и путаясь в грамматике): «Красивее этого как я ещё никогда в жизни не видела!» — малыш просиял, словно бы этот вердикт вынесли все судьи и присяжные Англии, собравшиеся вместе.

— И ты сделал всё это сам, Бруно? — промолвила Сильвия. — Для меня?

— Мне немножко помогли, — начал объяснять Бруно, с облегчением рассмеявшись при виде её удивления. — Мы работали весь день... Я думал, тебе понравится... — И тут губы бедного мальчика искривились, и он разрыдался. Бросившись к Сильвии, он страстно обхватил ручонками её шею и спрятал лицо у неё на плече.

Голос Сильвии тоже слегка дрожал, когда она прошептала: «Что такое, милый мой, в чём дело?» — и попыталась приподнять его голову, чтобы поцеловать.

Но Бруно словно прилип к ней; он шмыгал носом и успокоился лишь тогда, когда оказался в силах, наконец, признаться:

— Я хотел... испортить твой садик... сначала... но я никогда... никогда... — тут последовал новый взрыв рыданий, в котором утонуло окончание фразы. В конце концов он выдавил из себя: — Мне понравилось... собирать букет... для тебя, Сильвия... и я никогда ещё не был так счастлив. — И покрасневшее маленькое личико, наконец, поднялось навстречу поцелую, всё мокрое от слёз.