Часовые у ворот переглянулись и махнули рукой, чтобы я проезжал. Несмотря на чистую и отглаженную форму, они вели себя совсем не как настоящие часовые. Они были слишком заняты вытягиванием шей, чтобы разглядеть происходящее дальше по улице. Кто-то стоял на помосте и произносил речь, часто прерываемую аплодисментами. Я оглянулся через плечо. Спеки разделились и направились в разные стороны. Видели ли они, что я смотрю на них? Очень может быть, поскольку они разбежались, словно вспугнутые кролики. Если мои подозрения и нуждались в подтверждении, этого было достаточно. Я скрипнул зубами.

— Сворачивай налево, — тихо посоветовала Эмзил. — Так мы сможем объехать толпу. Я хочу как можно скорее добраться до дома.

Она направляла меня, и мы быстро ехали по боковым улочкам форта. Я не бывал в тех кварталах, где жили офицеры, — у меня не было никаких причин. Здания здесь строились на совесть в первые дни существования форта. Большую часть, похоже, покрыли свежим слоем краски, но он не мог скрыть годы предшествовавшего небрежения. Деревянные ступеньки осели, ставни покосились, многие сады давно не приводили в порядок. Дома младших офицеров выглядели и того хуже.

— Стой! — скомандовала Эмзил, и я остановил Утеса на углу улицы. — Я сойду здесь, — сказала она, — чтобы госпожа Эпини не видела, кто меня подвез.

Не успел я слезть на землю, чтобы помочь Эмзил, как она ловко соскочила с повозки. Ее юбки слегка взметнулись, и на мгновение я увидел обтянутые чулками лодыжки.

— Не выпускай детей из дома, — напомнил я, вновь взявшись за поводья.

— Обязательно, — пообещала Эмзил и жестом попросила меня задержаться. — А что собираешься делать ты?

Я чуть не рассмеялся.

— Я возвращаюсь на кладбище. Мне придется выкопать много могил. Вполне можно начать и сегодня.

Мои слова удивили Эмзил.

— Ты и в самом деле веришь, что танец Пыли в ближайшие дни принесет чуму. — Она нахмурилась. — Ты не собираешься предупредить полковника Гарена?

— Я был у него этим утром и все ему рассказал, но он мне не поверил. И сомневаюсь, что поверит теперь. Он лишь будет рассержен тем, что я нарушил его прямой приказ и вернулся в город. Предполагается, что я должен прятаться на кладбище, чтобы не попадаться на глаза инспекции. Ты же знаешь, я позор полка.

Она, прищурившись, посмотрела на меня.

— Тебя все еще заботят подобные вещи?

— Конечно заботят. — Я тряхнул поводьями. — Я же сын-солдат.

Я направил Утеса обратно той же дорогой. Мой разум бурлил, а кровь кипела от не находящего выхода гнева и сдерживаемой магии. Мои народы были готовы перебить друг друга. В тот миг, когда я осознал эту мысль, я понял, как сильно изменила меня магия. Не так давно я принадлежал лишь к одному народу. В то время я разделял убежденность полковника Гарена, что тракт и торговля принесут спекам пользу, и не смог бы поверить, что деревья могут быть чем-то большим, чем деревьями. Однако украденная часть моей души, превращенная в спека, теперь вернулась и стала мной не в меньшей степени, чем сын-солдат. С каждым днем ее воспоминания становились все четче. Уничтожение этих деревьев равносильно сожжению всех гернийских библиотек. Спеки не погибнут без них, но лишатся своих корней.

И все же в тот миг я не разрывался между моими народами; мои «я» объединило негодование на оба народа, и сейчас мне больше всего хотелось порвать все связи и с тем и с другим. Утес тащил повозку по пустынным улицам Геттиса к воротам. Часовые вызвали у меня новый приступ раздражения, остановив меня.

— Куда ты направляешься, солдат?

И с чего это вдруг они решили проявить бдительность? Впустили свободно, а сейчас зачем-то остановят?

— А куда я всегда езжу? Обратно на кладбище. Там мой пост.

Они переглянулись и кивнули.

— Верно. Можешь проезжать.

Я щелкнул поводьями, заставив Утеса перейти на рысь. Форт остался у меня за спиной. Однако всякий раз, когда Утес пытался пойти шагом, я подгонял его. Мне хотелось грохота пустой повозки на выбоинах, тряски и клубов пыли. Это больше соответствовало моему настроению. Когда мы выехали из города, я заставил Утеса бежать галопом. Повозка подскакивала на ухабах и рытвинах. Я проехал мимо двух полумертвых деревьев у брошенной фермы. Стая черно-белых стервятников нашла под ними какую-то падаль. Они с недовольным карканьем поднялись в воздух, потревоженные нами.

Я знал, что нарываюсь на неприятности, но меня это не волновало. Во мне нарастал гнев, и я искал ему выход. Все вели себя так, словно были уверены в собственной правоте. Неужели я один видел, как ошибаются обе стороны? Разрушение и смерть ожидали всех нас, и я не понимал, как их избежать. Отсутствие мишени для моего гнева превращало его в дракона, ворочающегося и скребущегося внутри меня.

Древесная женщина не раз повторяла: магия выбрала меня потому, что я мог совершить что-то, что прогонит отсюда мой народ. Снова и снова пыталась она убедить меня, что я уже сделал это или собираюсь сделать. Я всегда полагал, будто она жаждет уничтожения моего народа; теперь я сомневался, не считала ли она, что, только заставив мой народ уйти, можно спасти всех. Возможно, она права. Возможно, избежать сражения удастся, только убедив гернийцев покинуть земли спеков.