— И я тебя, Бэн! — восклицает батя, и лобызает сестринскую длань.

Мы с братом любили наблюдать за этими странными братаниями, и постепенно Бэнов в нашей семье стало уже четверо.

В том плане, что я тоже поймала себя на том, что кидаюсь на Борьку с воплями: "Бэн! Лобызни сестричку, каналья!"

И, конечно же, Боря отвечал: "Бэн! Ебать ты дурная тётка… Ну, хуй с тобой, лобызну тебя, тысяча чертей!"

Це была предыстория.

Теперь, собственно, сюжет.

— И вот что делать, а? Делать-то что? — истерически причитала моя маман, пропалив папино отсутствие, и прочтя записку, накарябанную папиной твёрдой рукой, несущую в себе следующую смысловую нагрузку: "Я уехал в Купавну, идите нахуй, я буду скучать"

Мне было тогда семнадцать, я была юна, черноволоса, аристократически бледна и способна на авантюры.

Поэтому, не сказав никому ни слова, уехала возвращать отца в лоно семьи.

Мне хотелось вернуться домой, держа батю под мышкой, небрежно кинуть его к маминым ногам, и сказать: "От меня ещё ни один мужик далеко не уходил!". И по-босяцки сплюнуть.

Дельная такая фантазия.

Приезжаю я в Купавну.

Зима. Холодно. Темно. Адреса не знаю. Помню всё только визуально.

Но микрорайон на то и микрорайон, что там все друг друга знали.

Через пять минут звоню в дверь, стоя на лестничной площадке пятого этажа.

Открывает мне хмурый Боря, и вопрошает сурово:

— У нас сегодня слёт юных и не очень юных родственников? Мама Ваша, смею надеяться, нихуя не припрёцца?

— Нет. — в тон ему, сурово отвечаю я, и требую: — Впусти, жопа замёрзла.

Сидя на тёплой кухне, допрашиваю брата:

— Батя у вас?

— Батя у нас.

Уже хорошо. Следующий вопрос:

— Батя в мочу?

— Батя в три мочи. Вместе с матушкой моей.

Угу. Ясно.

А теперь — самый главный вопрос:

— Песню про маленького тюленя пели?

И — искренне надеюсь, что нет. Нет, нет и ещё раз нет.

Борины веки устало прикрылись, и ответ я уже знала заранее:

— Пели, Бэн… Пели. Крепись.

Песня про тюленя это тоже отличительная черта Бэнов-старших.

С детства помню, что степень алкогольного опьянения близнецов градируется следующим образом:

Степень первая: все кругом Бэны, одни Бэны, и за это стОит выпить.

Ступень вторая: по мнению тёти, моя мама — старое говно, а по мнению бати — старое говно — её супруг. Дальше следует лёгкая потасовка.

Степень третья: дуэт бати и тёти исполняет народную песню "Маленький тюлень", после чего можно звонить наркологу, диктовать тому адрес, и готовить бабки на вывод родственной четы из запоя.

Песня маленького тюленя была уже исполнена, а это означало, что сегодня я батю домой не верну.

Что оставалось делать?

А ничего.

Оставалось идти в местный Дом Культуры, и звонить оттуда в Москву, дабы покаяться в своём побеге. Как оказалось, в бессмысленном побеге.

И ложиться спать.

Потому что поздно уже, потому что денег на нарколога нету, и потому что всё равно делать больше нечего.

Позвонили, вернулись, сидим на кухне.

Скрипнула старая дверь. На кухню, покачиваясь, вплыло тело моей тёти.

Боря поморщился, и даже не обернулся.

А я вежливо поздоровалась:

— Добрый вечер, Галина Борисовна.

Тело пристально на меня посмотрело, а потом ответило:

— Здравствуйте, барышня. Вы кто?

Понятно. Тюлень был спет не единожды. Ах, Боря… Ах, паскуда…

Я метнула на брата взгляд.

Брат повернулся к телу, и, жуя хвост воблы, сказал:

— С добрым утром, матушка. Посмотри, какую я девку домой притащил. Чернява, жопаста, мордата… Она будет летом нам помогать картошку окучивать, и жрёт мало.

Ярость благородная во мне закипела, но ответить брату я ничего не успела. Ибо тело приблизилось ко мне, подышало на меня спиртом, и изрекло:

— Не нравится она мне, сынок. Морда у неё нехорошая. Проститутка, наверное. Не пущу её к своей картошке!

Брат, обсасывая воблястую голову, пожал плечами:

— Ну и проститутка. Ну и что с того? Зато не дармоедка. Семья наша с голоду никогда не помрёт.

Тётино тело обошло меня вокруг, как новогоднюю ёлку, и продолжило допрос:

— А как Вас величать, барышня?