– Я знаю, ты устала, Эмили. Я думаю, мы еще долго будем мужем и женой.

По растерянному выражению на лице новобрачной он понял, что ошибся. В эту ночь они спали мало. Несколько часов Джо держал Эмили в своих объятиях, прежде чем она окончательно перестала бояться, и затем брак был осуществлен. После этого он еще долго успокаивал ее, заверяя, что в дальнейшем любовь не будет связана с физической болью.

Вернувшись через полгода с континента, оба уже привыкли к состоянию супружества, и им было легко друг с другом. В Европе они пересмотрели все великие оперы. Эмили накупила нарядов, которых ей хватило бы до конца дней, а Джо понял, что его первоначальное неприятие жизни путешественника было неверным. Путешествовать не так уж и плохо, понял он, если неудобства поездки с тобой делит близкий тебе спутник.

Молодая чета Саймонсов вернулась в Нью-Йорк в октябре, лучшем месяце в году для этого города. В воздухе разливался бодрящий холод, пробуждающий жизнедеятельность и увеличивающий скорость жизненного водоворота.

– Я чувствую, – объявил Джо жене, – что мне хочется повсюду ходить, хочется заниматься делами. Я люблю этот город. Все здесь куда-то торопятся, спешат; мне это сродни.

Он кинулся в бурный поток Уолл-стрит с такой увлеченностью, что Эмили почти не видела его. Однако это мало ее беспокоило. Она наблюдала за строительством и отделкой их собственного дома, шато из известняка во французском стиле, который должен был находиться на Пятой авеню напротив недавно заложенного Центрального парка. Строительство было грандиозной затеей, но Эмили не робела. Внимание Джо в течение полугода придало ей уверенности в себе. Она разговаривала с архитекторами, торговцами антиквариатом, садовниками с жесткой властностью, которая отличала ее отца. К маю дом был закончен, вплоть до трубы из золотых пластин в выложенной зеленым мрамором ванной. О доме говорил весь Нью-Йорк; обеду с танцами, которым ознаменовалось новоселье, были посвящены огромные отчеты в газете «Метрополитен».

Джо принимал комплименты с искренним восторгом. Хотя он и подчеркивал, что все полномочия были предоставлены Эмили, нельзя было не почувствовать удовлетворения деловым успехом, благодаря которому и стали возможны такие траты. Его имя уже сделалось известным в деловых кругах.

И это имя было – Симмонс. Эмили он объяснил, что это ради удобства произношения. Людям легче читать слово, если его произношение совпадает с написанием. Эмили согласилась с ним не задумываясь; она соглашалась со всем, что бы муж ни сказал и ни сделал.

Но на самом деле он не задумывался об удобствах других, Джо Симмонс было его настоящим именем. Сейчас он стал самим собой, и это только способствовало успеху. Он не нуждался теперь ни в каких ухищрениях вроде вымышленного аристократизма. Если в толпе мелькала рыжеволосая девушка, его сердце болезненно сжималось, но он научился жить с этой болью. К тому же Джо был слишком занят, чтобы предаваться сожалениям. Чарлстон остался далеко позади. И все, что связано с ним, тоже. Ему хотелось так верить. Прошлое с каждым днем становилось все туманней.

– Какого черта твой брат посылает половину жалкой прибыли этому заморышу, этому белому отребью Симмонсу? – Лукас захлопнул дверцу шкафа, из которого только что достал пиджак, и сунул руку в рукав.

Элизабет притворилась, что не замечает его гнева, и уронила шпильку, которую пыталась воткнуть в шиньон. Она уже привыкла к вспышкам Лукаса и знала, что самое разумное – молчать. Казалось, взаимоотношения между ними улучшились. Он больше не бил ее – даже когда они узнали, что жена Стюарта снова ждет ребенка, тогда как Элизабет безуспешно пытается забеременеть.

«Хотелось бы мне знать, что случилось с Джо Симмонсом», – подумала она. Последнее время Лукас усилил гневные нападки на Джо, косвенно выражая недовольство Пинкни, который не желал увеличивать объем добываемой породы. Он узнал о данном компаньону слове, когда попросил Пинкни увеличить ему жалованье и шурин вынужден был отказать.

– Он, наверное, умер, и юрист прикарманивает деньги, – возмущался Лукас. – А я хожу в костюме с протершимися локтями. Ты долго еще будешь собираться? Или ты думаешь, что поезд подадут прямо к дому?

Элизабет вколола последнюю шпильку и объявила, что готова. Они отправлялись в Саммервиль на крестины. У Стюарта снова родился мальчик, его назвали Когер, в честь дедушки Генриетты, который мирно скончался в феврале.

Поездка продолжительностью в час привела Элизабет в восторг. Это была ее первая поездка по железной дороге с тех пор, как она себя помнила. Ехать в поезде было куда приятней, чем в недавно купленной коляске, которой лихо правил Лукас. Так как они были на людях, Лукас был чрезвычайно предупредителен с женой и весело улыбался Пинкни. Он всегда был очарователен на глазах у чужих. Все подруги завидовали Элизабет, глядя на галантного, красивого Лукаса; они считали ее счастливицей.

Элизабет стала строить догадки о семьях, которые знала. На крестинах она вглядывалась в Стюарта и Генриетту, пытаясь представить, какова же их жизнь на самом деле. Дом их был маленьким и невзрачным, несмотря на великолепную мебель, которую дала Стюарту Джулия. Генриетта не была хорошей домоправительницей, это было видно по замызганной одежде ее служанки и зарослям сорняков на клумбах вдоль тенистой веранды. Но Стюарт, казалось, не обращал на это внимания; и Элизабет заметила, что он обихожен не хуже любого мужчины: рубашка безукоризненно свежая, ботинки сияют, сигары и виски под рукой, возле кресла. Может быть, я мало заботилась о Лукасе, корила себя Элизабет. Она видела, что Генриетта и Стюарт неподдельно счастливы. Чем больше она наблюдала за ними, тем больше убеждалась в этом. Нельзя было не заметить, что муж для Генриетты на первом месте. Маленький Стюарт на втором. Когер был и вовсе маловажной персоной, а на последнем месте стоял дом. Элизабет со стыдом вспомнила, как она «верховодила» Пинкни и Джо. Даже если они вспоминали об этом с любовью, само словцо было отвратительным. Она делала молчаливое обещание себе и Лукасу, что переменится.