Из желто-белой утренней гостиной, расположенной на втором этаже, открывался прекрасный вид на оживленную улицу. Герцог Уэссекский наблюдал за прохожими с тоскливым безразличием. Вместо обычного утреннего шоколада на этот раз перед герцогом стояла китайская фарфоровая чашка с крепким черным кофе. Несмотря на все усилия Этелинга и большое количество ледяной воды, Уэссекс чувствовал себя столь же хрупким, как и эта тончайшая чашка.

Он спустился к завтраку, делая вид, что все в полном порядке. Он поздоровался с бабушкой (вдовствующая герцогиня была типичным «жаворонком», и внук не удивился, узрев ее на ногах в такой час, когда большинство знатных дам еще нежатся в постелях) и сказал, что Сара еще спит. В его словах не было ни капли лжи; если же выводы, к которым Уэссекс хотел подвести бабушку, и окажутся далеки от истины — что ж, на его и без того не безупречную совесть ляжет еще один грех, только и всего.

Если у вдовствующей герцогини и имелось что сказать насчет чересчур позднего появления Уэссекса в Дайер-хаусе или насчет его выбора утреннего напитка, она предпочла воздержаться от комментариев. Яркий утренний свет играл на льняной скатерти, серебряных приборах и вазе, заполненной апельсинами. Перед вдовствующей герцогиней стоял ее обычный завтрак — мармелад, тосты и чай, — словно сегодня было самое рядовое утро, и Уэссекс понял, что, ввязавшись в это гибельное предприятие, допустил еще один просчет.

Он взял на себя обязательство сыграть роль в маскараде при помощи одного-единственного более или менее усердного напарника — что ж, прекрасно. Но до него только сейчас дошло, что это задание, в отличие от множества предыдущих, неизвестно чем закончится. Как добиться, чтобы в глазах света — и, что еще важнее, в глазах его бабушки, куда более строгого зрителя, — все это выглядело как самый обычный брак?

От дальнейших размышлений его спасло появление герцогини. Сара вплыла в комнату столь царственно, словно готовилась к встрече с членами королевской семьи, остановилась перед бабушкиным креслом и поцеловала новоприобретенную родственницу в щеку.

— Доброе утро, моя дорогая. Вы выглядите просто блестяще, — невозмутимо произнесла вдовствующая герцогиня.

— Спасибо, крестная, — отозвалась Сара. Она была в бледно-розовом утреннем платье, отделанном розовыми лентами более темного оттенка, и на груди ее горело живым огнем «Сердце пламени». Сара взглянула через стол на Уэссекса, который при ее появлении встал.

— Руперт, — спокойно произнесла Сара. Конечно, она имела полное право звать его по имени — они были не просто знакомы — они были женаты! — но столь хладнокровное напоминание о ее новом статусе вызвало у Уэссекса легкое раздражение. И тем не менее он склонился над рукой Сары с тем изяществом, что очаровывало графинь и куртизанок доброй половины европейских столиц, и провел жену на ее место.

— Надеюсь, вам хорошо спалось? — спросила вдовствующая герцогиня, когда слуга покинул свой пост у двери, чтобы налить чаю Саре. — В чужом доме иногда бывает трудно уснуть.

Сара улыбнулась Уэссексу, слегка покраснела и поднесла чашку к губам.

— О да, недурно, — сказала она.

На пальце Сары блеснуло кольцо с замаскированным гербом Союза Боскобеля — сейчас оно держалось вполне надежно, благодаря вложенному внутрь кусочку воска. Присмотревшись к своей новоявленной жене, Уэссекс понемногу расслабился. Сара согласилась с его условиями, а значит, поможет ему провести эту игру. Они поженились по приказу короля, и это будет marriage blanc, [16] который не станет портить ни грязная путаница тел, ни страсть. Сара получит герцогский выкуп драгоценностями.

Но не самого герцога.

КАКАЯ ПОТРЯСАЮЩАЯ УДАЧА, — сказала себе герцогиня Уэссекская одним прекрасным июньским утром, через неделю после свадьбы, — что неотложные дела королевской службы вынудили ее мужа уехать из Лондона! Герцогиня считала это удачей, потому что отсутствующий муж никак не мог отчитать ее за то, что она снова перебралась в свой дом, уютный и привычный, — и потому, что само отсутствие супруга служило достаточным оправданием этому переезду, оправданием, которое устроило бы даже самых строгих блюстителей приличий.

Возвращение в собственный дом дало Саре возможность перевести дух и подумать, как жить дальше. Ради блага короля Генриха и датской принцессы Стефании, с которой Сара даже не была знакома, ей следовало создать для общества видимость счастливого брака. А это значило, что ей следует каждый день видеться с Уэссексом. Они должны жить в одном доме.

«Но пока что с этим можно подождать», — сказала себе Сара с трусливым облегчением. Ее муж уехал в глухомань, а она осталась в столице, наслаждаясь всеми преимуществами положения герцогини Уэссекской и не страдая от неудобств, связанных с присутствием герцога.

Эти преимущества были воистину велики, но некое чувство заставляло Сару держаться в стороне от светских удовольствий. Возможно, другие к ним и стремились — но не она.

Озадаченные взгляды слуг и знакомых позволяли Саре понять, как сильно она изменилась по сравнению с той маркизой Роксбари, которую они некогда знали. Но у нее было мало общего с той женщиной, и беспокойными, бессонными ночами Сара иногда начинала сомневаться, что вообще когда-либо была ею. Один лишь Мункойн казался ей настоящим, но не окружавшие его ритуалы и пышность, — и уж конечно, не лондонская жизнь с ее бесконечными празднествами.