— Впервые встречаю человека, которому совершенно неведомо сострадание, — бросил я.

— Для того чтобы хорошо исполнять свои обязанности, сострадание мне ни к чему, — усмехнулся Редвинтер. — Как-то раз вы назвали меня безумцем.

При этих словах в глазах его мелькнули злобные искорки, и я вновь осознал, как глубоко сумел его уязвить.

— На это я вам вот что скажу. Безумен тот тюремщик, который проливает слезы над изменниками и предателями. Отвратителен слюнтяй, не способный исполнить предназначение, данное ему Господом.

— Неужели Господь предназначил вас для того, чтобы терзать и мучить других людей?

— Для того чтобы спасти истинную религию, подчас необходимо пролить кровь.

Редвинтер смотрел на меня с презрительным недоумением, словно удивленный тем, что я не понимаю столь очевидных вещей.

— Вы что, не читали Ветхий Завет? Там на каждой странице битвы и кровопролития! Господь устроил этот мир так, что люди должны убивать друг друга. Король это понимает и потому не боится замарать руки в крови.

— А разве в Писании не говорится о том, что кроткие наследуют землю?

— Лишь после того, как сильные духом уничтожат всех врагов истинной веры.

— И когда же это произойдет? После того, как на воротах Йорка будет выставлена отрубленная голова последнего паписта?

— Возможно. Для того чтобы восстановить в этом мире порядок, необходимо быть сильным, мастер Шардлейк. Сильным и безжалостным. Таким же, как наши враги.

Я отвернулся, утомленный бессмысленным спором. К нам приблизился сержант Ликон.

— Добрый день, мастер Шардлейк, — приветствовал он меня, метнув на тюремщика исполненный неприязни взгляд.

— Добрый день, сержант. Я только что беседовал с Редвинтером, — сообщил я, понизив голос. — Как-то раз я назвал его безумцем. Похоже, с тех пор его безумие лишь усугубилось.

— Сэр Уильям, похоже, тоже так думает, — кивнул сержант, не сводя глаз с Редвинтера, который стоял в стороне, облокотившись на перила. — По крайней мере, он сказал, что отныне главную ответственность за арестанта несу я. Он больше не доверяет Редвинтеру. Это и понятно — в Йорке тот не справился со своим делом и допустил, чтобы арестант отравился.

— Редвинтер, как и все жестокие люди, не слишком умен. Поэтому заключенному удалось его перехитрить.

— Самое обидное для Редвинтера — потерять власть. Иногда он смотрит на меня с такой злобой, словно хочет убить, — заметил Ликон.

— К счастью, скоро мы окажемся в Лондоне и сможем избавиться от его общества, — сказал я. — А как себя чувствует Бродерик? Редвинтер сказал, он рыдал, когда йоркширский берег исчез из виду.

— Да, это правда. Но с тех пор он затих и редко произносит хоть слово.

Сержант замешкался, словно не решаясь что-то сообщить.

— Когда он увидел вас, он попросил разрешения поговорить с вами хотя бы минуту, — произнес он наконец.

Я посмотрел в ту сторону, где стоял Бродерик. Тот, не замечая солдат, задумчиво глядел на море.

— Я готов поговорить с ним.

— Отойдите-ка от заключенного на несколько шагов. Он никуда не убежит, — обратился Ликон к своим людям.

Солдаты выполнили приказание.

— Малеверер дал мне под начало двух безнадежных болванов, — пожаловался сержант. — У обоих одно на уме — как бы напиться до бесчувствия. Мне уже пришлось отобрать у них деньги.

Бродерик повернулся ко мне. Тонкое лицо показалось мне еще более изможденным, чем прежде, в свалявшейся бороде и длинных светлых волосах блестели брызги морской воды. Сейчас он походил не на молодого человека, а на иссохшего старичка. Стоило ему хоть слегка пошевелить левой рукой, лицо его искажала гримаса боли.

— Вы повредили руку? — спросил я.

— Ее повредила дыба, — усмехнулся Бродерик.

Неистовая ярость, некогда сверкавшая в его глазах, угасла, взгляд арестанта поразил меня своим спокойствием. Очевидно, со времени последней нашей встречи в умонастроении Бродерика произошла значительная перемена.

— Я слышал, в Хоулме вас едва не убили, — тихо произнес он. — На вашу жизнь покушалась невеста Бернарда Лока.

— Да, это так.

— Я немного знаю Лока. Он из тех людей, ради которых женщины готовы на все. Так вот, я хотел сказать вам, что не имею к покушению на вас ни малейшего отношения. Малеверер допрашивал меня. И при этом отнюдь не церемонился.

— Мне очень жаль. А в том, что Дженнет Марлин действовала в одиночку, я не сомневался.

Помешкав несколько мгновений, я заговорил вновь: