Не гудели над лесом рога, которыми подают сигналы охотники, не мчались сквозь кусты гончие псы, похожие на ожившие молнии, не звучали среди деревьев людские голоса и бряцание оружия.

В безымянной чащобе, расположенной к юго-востоку от города Мант, было тихо, точно в могиле.

Но легче от этого почему-то не становилось.

Робер все никак не мог поверить, что все они остались там, под стрелами и мечами наемников Кадока – брат Анри, лучший из рыцарей Храма, брат Готье, мудрый, словно пустынник, брат Андре, с которым пройдено столько дорог…

И все они, вероятнее всего, погибли.

При мысли об этом начинало щипать глаза, и Робер чувствовал, что его готовы одолеть позорные для рыцаря слезы. Он молился изо всех сил, но даже молитвы Пречистой Деве, небесной покровительнице Ордена, помогали мало…

Было холодно, с серого низкого неба, похожего на закопченный потолок, сыпал мелкий снежок. Робер уже остыл после своего бегства, и вскоре понял, что, оставаясь на месте, рискует замерзнуть.

Поднявшись, он некоторое время колебался, не зная куда идти. И в этот самый момент услышал голос…

"Слушай!" – прошептал кто-то.

Робер резко развернулся, выхватывая меч.

Вокруг было пусто. Серые колонны стволов, пожухлая листва под ногами, прыгающая по веткам сорока.

– Помилуй нас, Святой Антоний [220] ! – прошептал молодой рыцарь и поспешно перекрестился. Кто еще может играть такие шутки в местах пустынных и опасных, как не враг рода человеческого?

"Слушай меня!" – вновь проговорил голос, приведя Робера в ужас. Вполголоса забормотав молитву, он уверенно зашагал в том направлении, где находится Париж.

Там, в одном из самых крупных командорств Ордена, ему помогут!

Следуя за рыцарем, словно хвост, продолжала верещать сорока.

14 января 1208 г.

Иль-де-Франс, окрестности города Мант

В первый момент Робер решил, что перед ним – видение, внушенное дьяволом: далеко впереди, с трудом пробиваясь через рассветный сумрак, ярким оранжевым цветком пылал костер.

Но после молитвы и крестного знамения он не пропал, и рыцарь, стараясь двигаться как можно тише, направился к пламени. Идти бесшумно получалось плохо, от усталости болело все тело, и ужасно хотелось спать. Под ногами то и дело трещали ветви, а один раз, запнувшись о корень, он едва не упал.

Неудивительно, что когда рыцарь добрался до костра, то около него никого не было. Потрескивали в огне дрова, да валялась драная рогожа, только что явно служившая постелью.

– Во имя Господа выйди, добрый человек, – сказал Робер, понимая, что прятаться смысла больше нет. – Клянусь Святым Крестом, я не причиню тебе вреда!

– Вот так встречу мне послал Святой Иларий [221] ! – прозвучал молодой и звонкий голос. – Рыцаря, который клянется не причинять вреда! И это в те времена, когда о злобе Гуго де Пюизе [222] знает каждый от Реймса до Турени!

– Я никогда не слышал об этом человеке, – сказал Робер, выходя на освещенное место. – Но верю, что Господь не простит ему грехи!

– Клянусь Святой Женевьевой! – в молодом голосе зазвучало удивление. – Рыцарь Храма!

Из полумрака с противоположной стороны костра выступил худощавый стройный юноша. В руке его блеснул нож, который он, впрочем, тут же спрятал под одежду, напоминающую священническое одеяние.

– Странно встретить брата твоего Ордена здесь! – сказал юноша, и светлые глаза его сверкнули озорством. – Или мы в Заморской Земле, среди сарацин?

– Меня зовут Робер, – сказал молодой рыцарь, пряча клинок в ножны. – И если ты позволишь, то я погреюсь у твоего костра!

– Что изменилось бы, не дай я своего позволения? – юноша, явно относящийся к числу голиардов [223] , пожал плечами и махнул рукой. – Присаживайся! Имя мне – Ламбер из Фландрии, и принадлежу я к славному братству scolares parisienses [224] , то есть – студентов)!

Робер присел, протянул руки к пламени. Живительное тепло охватило пальцы, побежало вверх по предплечьям. В тот же момент от слабости все помутилось перед глазами, и нормандец ощутил, как теряет равновесие.

– Э, рыцарь, да ты едва стоишь на ногах? – словно откуда-то из-за стены донесся голос школяра. – Ты голоден?

Робер вздрогнул, цепляясь за остатки сознания, заставил себя вынырнуть из окутывающей голову туманной мути. И увидел кусок грубого ячменного хлеба, который протягивал ему Ламбер.

– Подкрепись, – проговорил тот. – Если этого мало, то у меня есть сыр, а чтобы запить, найдется доброе вино!

– Да благословит тебя Господь, – после минутной паузы, во время которой гордыня боролась с голодом, Робер взял хлеб и принялся медленно жевать.