Он бережно гладил покрытые серебристым пухом упругие стебельки, увенчанные резной чашечкой цветка, трогал кончиками пальцев не распустившиеся бутоны. Затем принялся выдергивать сухостой вокруг цветов, словно с благодарностью закивавших ему своими головками.

– Цветочками балуешься?

Широкие плечи Силыча отбросили уродливую тень на очищенный от мусора пригорок.

– Пойдем…

Хмурый Костя, не глядя на него, отряхнулся и направился к кузнице – ее закопченная труба виднелась неподалеку.

– Постой, дело есть…

Силыч придержал его за локоть.

– Ну…

– Не нукай, не запряг ишшо… – пошутил непривычно бодрым голосом Силыч, криво ухмыляясь.

«Что это сегодня с ним?» – подивился про себя Костя.

Силыч стоял перед юношей, широко расставив кривые ноги и глубоко засунув руки в карманы промасленного ватника.

– Тебя один человек видеть хочет.

– Кто?

– Узнаешь.

– Тогда обождет. До вечера. Работать нужно.

– Пусть работает трактор, он железный. Успеется. А тут дело важное, срочняк.

– Ладно. Куда идти?

– В сапожную…

Сапожная мастерская, маленький обшарпанный домишко, сколоченный на скорую руку из обрезков и кое-как оштукатуренный, принимал посетителей с раннего утра до позднего вечера, благо находился почти в центре зоны и хорошо просматривался со всех сторожевых вышек. Лагерное начальство благоволило к сапожникам. Там и впрямь собрались великолепные мастера своего дела. На заказ они могли стачать такие сапоги, в которых не грех было и по Москве-матушке пройтись при полном параде. Но основными заказчиками были зеки: кому валенки подшить, кому на ботинки заплату поставить, а кто и ремешок себе козырный, вычурного плетения, желал заиметь.

Конечно, вовсе не задаром обслуживали своих клиентов сапожники. Потому и водилась у них первостатейная заварка на чифирок, а то и хрустящие дензнаки немалого достоинства и в приличных суммах, проникавшие таинственным образом, минуя все запреты и заграждения, за, казалось бы, сверхнадежный колючий пояс зоны.

Сапожники на вошедшего Костю не обратили никакого внимания – сидели, согнувшись, на своих козлоногих табуретах, орудуя молотками и иглами.

– Сюда… – показал Силыч на кособокую дверь в глубине мастерской.

В прокуренной до тошнотворной вони комнатушке без окон, освещенной слабенькой запыленной лампочкой, сидел незнакомый Косте старик. Он был худощав, подтянут и одет в новенькую чистую робу. Его строгое лицо аскета было неподвижно и бесстрастно, колючие, глубоко сидящие глаза смотрели на Костю испытующе и, как почему-то показалось юноше, с состраданием.

– Спасибо, что пришел, – приветливо кивнул он Косте и сделал едва уловимый жест в сторону Силыча.

Кузнец едва не на цыпочках выскользнул из комнатушки и тихо прикрыл дверь.

– Присаживайся. Меня зовут Аркадий Аполлинарьевич. Ты можешь не представляться – Константин

Зарубин, кличка Седой.

Благодаря седым вискам и с легкой руки Силыча эта кличка намертво прилипла к Косте с первых дней его работы в кузнице. Но теперь Костя уже понял, кто перед ним. Это был знаменитый среди блатной братии вор «в законе» по кличке Козырь. Встречаться с ним Косте еще не приходилось, хотя заочно о Козыре он был наслышан.

– У меня для тебя есть пгиятная новость. Но об этом чуть позже, – продолжил Козырь, слегка картавя на французский манер. – А пока поговорим…

– О чем?

– О жизни. Я давно к тебе присматриваюсь, Седой. И, должен сказать, ты мне нравишься. Только не подумай, что я понты бью [29] , – хищно сверкнул глазами Козырь. – Мне это ни к чему. Парень ты стоящий, крепкий. И молодость у тебя есть, и сила. Да и умом не обижен. Вот только в жизни не пофартило. Но это дело поправимое. Главное другое – присел ты, Седой, по ошибке.

– Как… по ошибке?

– Засадили тебя начальники, не разобравшись, кто на самом деле пером [30] побаловался. Не захотели разбираться! Вот и крутанули тебе на полную катушку с прицепом.

– Но кто?..

– А вот это уже другой базар…

Козырь на мгновение прикрыл глаза, как бы собираясь с мыслями, затем продолжил:

– Мне нужна твоя помощь, Седой. Я тебе, запомни, только тебе верю. Остальные – шпана, шестерки. Чуть что – заложат с потрохами. Я же, в свою очередь, помогу разыскать того хмыря, который тебя под статью подвел. Мое слово – кремень, век свободы не видать. Лады?

– Согласен! – Костя не раздумывал ни секунды.

Темная, бурлящая ярость скользкой гадиной вползла в душу, затуманила сознание. Ему показалось, что в этот миг с чудовищным грохотом лопнули в голове стальные канаты, до сих пор удерживавшие невидимую заслонку. И в образовавшееся отверстие хлынула всепоглощающая ненависть.