– Моя мать дала всем знать, что меня оберегает ее вера. Минос слишком сильно поклонялся древним богам, чтобы рисковать навлечь на себя их гнев. Сейчас, полагаю, я ответил на все ваши вопросы.

– А вы сами, – настаивал Брайант, – вы действительно верите древним божествам?

– Меня так воспитали. Я сидел в саду над обрывом, и нас с матерью окружали древние покровители.

– И они по-прежнему оберегают вас?

– Безусловно. Не я управляю течением своей жизни, так же как не вы – вашей. Мне пора в театр.

– Извините, что задержал вас. – Брайант поднялся со стула. – Я никак не мог понять…

– Что?

– Я восхищаюсь вашей верой в мифологию. Может быть, вас не затруднит пообедать со мной завтра. Спектакля не будет, и вы сможете просветить меня на эту тему.

– Не думаю, что это хорошая мысль, мистер Брайант. Я слишком стар, чтобы попасться на эту удочку, вам не кажется?

– Уверяю вас, я имел в виду лишь общение, – расстроился Брайант, оскорбленный в лучших чувствах.

– Ничего. Полагаю, вы несколько неуклюже выразили свое искреннее желание. – Он сухо рассмеялся. – Думаю, вам стоит еще многому научиться. Я могу сам о себе позаботиться, не прибегая к помощи треклятой полиции. Я больше беспокоюсь за своих друзей в «Паласе». Мой театр поливают грязью, мой персонал убивают и уродуют. – Он с трудом встал на ноги и так резко качнулся в сторону, что Брайанту показалось, что он вот-вот рухнет на пол. – «Палас» атакуют христианские кликуши, ваши суды пытаются прихлопнуть меня еще до премьеры, а газеты изображают грязным, извращенным чужеземцем, вознамерившимся совратить невинных, мужественных островитян. Сейчас не время вступать в борьбу со священными государственными институтами. Что ж, посмотрим, кто выживет и кто погибнет… Что до меня, то я уверен лишь в одном: в том, что постановка шоу состоится – будь то вопреки концу света, Блицу или желанию лорда-гофмейстера. Если люди считают меня дьяволом, значит, устроим веселье в аду.

С этим объявлением войны Андреас Ренальда развернулся и вышел из заставленного мебелью кабинета столь стремительно, сколь это позволяли его хромые ноги.

– Интересно, – произнес Брайант, когда магнату помогли усесться в машину. – Чего-то он недоговаривает об этом своем брате. Он отвечает лишь на прямые вопросы, а я, судя по всему, спрашивал его не о том.

– Тогда давай прислушаемся к твоей интуиции, – предложил Мэй. – Рискнем.

Брайант тряхнул головой, отгоняя мысль.

– Нам следует раскрыть правду о Миносе до того, как начнем кого-либо обвинять. Ну пошли, занавес вот-вот поднимется.

– Они составили фоторобот вашего преступника.

Либерти Дюкейн ждал, пока принтер закончит печатать монохромный «джипег»-файл, затем протянул лист Мэю и Лонгбрайт. После лихорадочной разборки обгоревших предметов, длившейся целый день, в пристройке к станции метро «Кентиш-Таун» наступило сверхъестественное затишье. Офицеры негромко разговаривали по телефону, со скучающим видом попивая кофе из пластиковых стаканчиков.

– На чем он основан? – спросила Лонгбрайт, рассматривая лежащий перед ней на столе портрет.

– Парочка вышибал из «Кэмден-паласа» проходили мимо подземки «Морнингтон-Кресент», направляясь к машине. Они видели, как этот чудак вышел из дверей отдела прямо перед взрывом бомбы.

– От подобных вещей почти столько же пользы, как от старого комплекта объявлений «Их разыскивает полиция», – возразил Мэй. – Он похож на героя видеоигры. Как можно по нему кого-то опознать?

Он более пристально всмотрелся в фоторобот. Это был расплывчатый портрет старика с неестественно выпученными глазами и необычно крупными зубами. Нет, он не мог быть убийцей Брайанта. Мэй был уверен, что этот человек околачивался у дверей его квартиры и заодно прихватил рентгеновские снимки зубов его напарника. Бесило то, что Мэй его знал. Но встречались они лишь однажды, и то шестьдесят лет назад. Можно вглядываться в лицо пожилого человека и не увидеть ни одной черты, запомнившейся тебе в юности. Составленный Дюкейном фоторобот не имел ни малейшего сходства с лицом убийцы времен войны. Время наложило свой отпечаток. Как же ему узнать того сейчас?

– Эти два парня никак не могли договориться о том, как он был одет, – предупредил Дюкейн. – Они были слегка обкуренные, а когда я говорю слегка, это означает сильно.

– Этот больше смахивает на Артура, чем на нашего безумного взрывника. Вот тебе и чудеса техники. Кто-нибудь видел, как он входил в отдел?

– Если и видели, то не рассмотрели.

– А что насчет камер скрытого наблюдения? – спросила Лонгбрайт.

– На этой стороне дороги ничего не замечено. Мы получили запись видеокамеры из супермаркета, дальше по тротуару: кто-то стоял у входа. Беда в том, что, пока чертова камера крутилась туда-сюда, он просто исчез. Все, что осталось в кадре, – это удаляющаяся фигура в сером пальто.

– Вы не заметили, он что-нибудь нес в руках?

– Со спины – нет. Никаких опознаваемых предметов. Извините.

– Все нормально, – вздохнул Мэй, проведя рукой по седым волосам. – Мы и не надеялись на прорыв. Мне сказали, что тебя хотят использовать тут еще несколько дней.

– Да, я как раз собирался вас об этом попросить. Хочу сказать, что отделу пока негде работать, а весь этот маразм продолжается. Кругом бегают подростки, палят друг в друга из этих игрушек, переделанных в боевое…

Дюкейн чувствовал себя виноватым, но был слишком ценным сотрудником, чтобы позволять себе сидеть сложа руки. Его неутомимая энергия нуждалась в выходе, и Мэй не собирался его удерживать.

– Кто-то в округе доставил из США игрушечные автоматы «Ингрэм-десять» и переоснащает их в огнестрельное оружие. Это любимые пушки потенциальных гангста-рэпперов. У меня есть кое-какие контакты, я могу помочь…

– Не надо объяснять, – перебил его Мэй. – Делай что считаешь нужным. Мы с Лонгбрайт тебя прикроем.