— Кому лук, укроп, редиску? Свеженькие, — предлагал он.

Так было до школы еще.

Но молоко шло все хуже и хуже. То ли молочниц в городе стало много, то ли в магазинах молока вдоволь, но постоянные покупательницы у матери все таяли. Прежде в одном подъезде она бидон опорожняла, а потом весь двор стала обходить — и все ни с чем. Молоко оставалось и часто скисало на обратном пути.

Бабушка бранилась, корила мать, но что поделаешь! Сенька своими глазами видел, что молоко продавалось плохо.

Когда Сенька пошел в школу, бабушка заболела, и мать вовсе перестала возить молоко.

— Невыгодно, — объясняла она дома. — Дешево больно, и то не берут.

Сенька обрадовался было, но, видно, поспешил. Мать стала возить в город зелень и овощи, цветы и яблоки и еще чаще брала с собой Сеньку. Только теперь они ездили не по утрам, а после школы, ближе к вечеру.

Мать всегда торопилась:

— Люди с работы двинутся, тут в самый раз продавать.

— А что, в городе нету, что ли, ничего? — интересовался Сенька.

Они всегда спешили, и, по существу, Сенька не видел города: с вокзала прямо в метро, оттуда куда-нибудь за угол, во двор или в подъезд, там продали и обратно.

— Есть-то есть, — объясняла мать, — да не такое. У нас свеженькое все, прямо с грядки, а в магазинах разве такое?

Порой и Сенька думал, что горожанам никак не обойтись без них. Зелень и овощи брали бойко, даже когда мать повышала цену. Правда, не всегда.

В плохие дни возвращались домой почти без выручки, с непроданным товаром.

— Опять редиску в магазины выбросили, — не без сожаления говорила мать. — И палаток этих понастроили, будь они неладны!

Это и Сенька видел: в городе много пооткрывали овощных палаток и лотков, и возле них всегда толпились люди.

И вновь в такие дни бабушка ворчала, хоть и лежала уже, не вставая, в постели.

— Ты, Елена, мест не знаешь! — говорила она. — А место выбирать надо с умом. От места все зависит. Вот поднимусь, с тобой поеду, сама покажу…

Но она уже не поднялась. Бабушку похоронили хорошим майским днем на сельском кладбище. Поставили крест, чтобы все знали, что она верила в бога. Мать плакала. Сенька жалел мать и старался быть серьезным и грустным. А на кладбище в это время вовсю галдели воробьи и грачи, лопались почки на деревьях, пробивалась сквозь рыхлую сырую землю трава. Все радовалось весне.

Уже во время поминок Сенька понял, что жизнь теперь в доме пойдет по-другому. И отец, и мать, и Митя непривычно много говорили, даже смеялись, и, как показалось Сеньке, теперь никто никого не боялся.

Вечером отец подошел к иконе Николая-чудотворца, которая висела в правом углу избы, минуту подумал и затушил лампадку. Потом осторожно снял икону, вынес в сени и сдул с нее хлопья пыли.

— Куда ее теперь? — спросил он у матери, протягивая ей икону.

— Может, нехорошо это, Коля? — робко сказала мать. — Может, грех какой снимать?

— Какой же здесь грех! — сказал отец. — Ты же не собираешься молиться?

— Не собираюсь, — сказала мать, принимая икону.

— Ну и спрячь куда-нибудь или отдай кому, — посоветовал отец. — Да пыль в углу протри, накопилось.

А через день или два отец отвел корову в племенное стадо. Это значило, что корова теперь будет совхозная, что не надо думать о сене для нее и о том, куда девать молоко. За корову дали деньги.

— Как же это мы без коровы? — заволновалась мать. — Ни молока своего, ничего… Страшно.

— Чего ж страшно! — смеялся отец. — Молоко в совхозе можно покупать, как все люди.

— В совхозе обезжиренное, какое это молоко! Да и деньги платить надо, — продолжала беспокоиться мать.

— Нам хватит, маманя, и мороки меньше, — поддержал отца Митя.

Мать заплакала, но объяснила, что не из-за коровы: вспомнила бабушку.

— Теперь в самый раз тебе, Лена, в совхоз идти, — посоветовал отец.

Мать, кажется, не возражала:

— Вот дела подгоню чуть-чуть, да и цветы пройдут — обидно…

В это время они собирали по полям и лугам немудреные майские букетики и возили их в город. Чаще мать возила одна, пока Сенька был в школе, но порой приходилось и Сеньке.

Сенька все ждал, когда отойдут цветы. Но они отходили медленно, и на смену им появлялось что-то новое. Сначала лук прорезался и укроп, редиска поспела, ягоды пошли, огурцы…

Отец ругался.

— Портишь ты, Лена, парня! — говорил он матери.

— Чем же? — не понимала мать. — И в газетах пишут, что с малолетства к делу надо привыкать…