Вслед за этим я записал вот о чем: один юноша по имени Мухаррем ушел из дома, чтобы изучать Коран, а его отец Синан застал его с Ресулем. Отец говорит, что Ресуль сбил его сына с правильного пути и просит провести расследование. А Ресуль отвечает, что Мухаррем сам пришел к нему, они вместе пошли на мельницу, а на обратном пути Мухаррем скрылся во фруктовой роще, собирая инжир. Переписав и эту историю вместе с датой к себе в тетрадь, я задумался о том, каким был инжир, который так нравился мальчику, и каким был Ресуль, которому так нравился мальчик, любивший инжир около четырехсот лет назад. Потом я прочитал и записал приказы о поимке одного воина-сипахи, [25] ставшего разбойником, о немедленном закрытии всех мейхане [26] и о том, чтобы немедленно проучили всех, кто пьет вино. Еще я прочитал и записал: о кражах, о недобросовестной торговле, о грабителях, о тех, кто женится и разводился… Чем могли мне помочь все эти истории? На этот раз я даже не пошел курить в коридор. Пытаясь забыть, что все эти рассказы нужны мне только для одного, я переписал к себе в тетрадь целую кучу цифр и слов, касавшихся цен на мясо. Тем временем мне на глаза попалась запись одного судебного допроса по поводу трупа, найденного в каменоломнях. Рабочие, которых пытали во время допроса, по очереди рассказывали, как они провели тот день. И только тут мне показалось, что я словно бы вижу тот день, 23 число месяца реджеба 1028 года, [27] и обрадовался. Я несколько раз внимательно перечитал то, что говорили рабочие, в подробностях сообщавшие о том, что они делали весь день. Мне захотелось соединить это удовольствие с удовольствием от сигареты, но я сдержался и точно переписал к себе в тетрадь все, что прочитал. На это у меня ушло много времени, но, когда я закончил писать, я был вне себя от радости. Солнце опустилось и осторожно светило в угол подвального окна. Я, кажется, был бы готов смириться с тем, чтобы провести в этом прохладном подвале всю жизнь, если бы кто-нибудь оставлял для меня перед дверью три раза в день еду и пачку сигарет, а по вечерам немного ракы. Сегодня я не смог отчетливо разглядеть этот образ, но, по крайней мере, вроде бы слегка почувствовал его существование: за этими листочками бумаги было столько историй, что хватило бы на целую жизнь, и этим историям предстояло показать мне сушу за завесой тумана. Подумав об этом, я еще больше поверил в себя и в свою работу. Потом, как хороший и прилежный ученик, я сосчитал, сколько страниц написал у себя в тетради. Ровно девять! Я решил, что заслужил вернуться домой и выпить, и встал.

Мы сидели на маленькой пристани перед домом Джейлян, я собирался прыгнуть в воду, но, черт, все никак не мог перестать слушать то, что они говорили.

— Что будем делать вечером? — спросила Иольнур.

— Давайте придумаем что-нибудь новенькое! — сказала Фафа.

— А! Ну тогда поехали в Суадие!

— И что там такое? — спросил Тургай.

— Музыка! — воскликнула Гюльнур.

— Музыка есть и здесь.

— Хорошо, тогда сама скажи, что будем делать.

Тут я нырнул и, быстро отплывая от берега, подумал, что в следующем году в это время я уже буду в Америке, вспомнил своих бедных родителей, покоившихся на кладбище, представил вольные улицы Нью-Йорка, чернокожих, которые будут играть на перекрестках для меня джаз, длинные бесконечные подземные переходы в метро, где никому ни до кого нет дела, его неиссякаемые подземные лабиринты, и, вообразив все это, повеселел, но потом вспомнил, что, если я останусь без денег из-за старшего брата и сестры, не смогу поехать в Америку в следующем году, и уже начал злиться из-за этого, как вдруг сказал себе — нет, сейчас я думаю о тебе, Джейлян, о том, как ты сидишь на пристани, как вытянула ноги, о том, что я тебя люблю и заставлю и тебя полюбить меня.

Через некоторое время я вынырнул и огляделся. Я уплыл очень далеко от берега, и мне почему то стало страшно: они были там, на берегу, а я был в соленой, полной водорослей, пугающей воде без конца и края. Внезапно я забеспокоился и быстро поплыл к берегу, словно за мной гналась акула, вышел из воды, подошел к Джейлян, сел рядом и от нечего делать произнес:

— Море такое хорошее.

— Но ты же сразу вышел, — сказала Джейлян.

Отвернувшись, я стал слушать, что рассказывал Фикрет. Он рассказывает о трудностях, которые иногда случаются в жизни людей с сильным характером: этой зимой у его отца внезапно случился сердечный приступ, и ему тут же пришлось в одиночку управлять всем бизнесом, да-да, в его-то восемнадцать лет, и он сам вел все дела и контролировал сотрудников, пока из Германии не приехал старший брат. Затем он сказал, что скоро он станет еще более важным человеком, потому что его отец может умереть в любой момент, и тут я заметил, что наш — давно умер и что сегодня утром мы ездили на кладбище.

— Перестаньте, ребята! Мне из-за вас стало грустно, — сказала Джейлян, встала и ушла к другим.

— Давайте придумаем что-нибудь?

— Давайте. Пошли куда-нибудь.

Фафа подняла голову от своего журнала: «Вы куда?»

— Куда-нибудь, где весело! — сказала Гюльнур.

— К крепости! — сказала Зейнеб.

— Мы же туда вчера ходили, — удивился Ведат

— Поехали тогда на рыбалку, — предложила Джейлян.

Туран пытался открыть банку с кремом: «Сейчас на рыбалку нельзя».

— Это почему еще?

— Поехали в Тузлу.

— Очень жарко, — сказал Фикрет.

— Я сойду от вас всех с ума, — сердито и обиженно сказала Джейлян.

— С вами каши не сваришь! — сказала Гюльнур.

А Джейлян спросила: «Так мы сейчас никуда не идем?»

Никто ничего не ответил. После долгой паузы крышка от банки с кремом выпала у Турана из рук и, покатившись колесом, перевернулась и упала к ногам Джейлян.

Джейлян отфутболила ее, и крышка полетела в море.

— Крем не мой, а Хюльи, — сказал Туран.

— Куплю новый. — ответила Джейлян, подошла ко мне и села рядом.

Я подумал, люблю я Джейлян или нет; поверил, что люблю. Пустые, глупые мысли от удушливой жары… Туран встал, подошел к краю пристани и стал смотреть в воду, туда, где упала крышка.

— Не надо, — вскочила Джейлян. — Ты не достанешь, Туран!

— Хорошо, тогда ты достань.

— Я? — спросила она. — Зачем? Пусть Хюсейн достанет.

— Не говори глупостей, — ответил Туран. — Я достану.

— Я достану — вмешался я. — Я только что плавал…

Я поднялся и подошел к краю пристани.

— Метин, ты такой хороший, — сказала Джейлян. — Хороший и умный.

— Ну давай, достань, посмотрим! — сказал Туран. Он указывал пальцем туда, куда упала крышка, словно приказывая мне.

— Не хочу, — внезапно ответил я. — Вода холодная.

Фафа расхохоталась. Я вернулся и сел на свое место.

— Хюлья, я куплю тебе новую банку, — пообещал Туран.

— Нет, я куплю ей новую банку, — сказала Джейлян.

— Вообще-то крем уже закончился, — заметила Хюлья.