Кстати, надо и с тобой поговорить, господин бакалейщик! Разве тебе не говорили — не продавать эту газету? Ну, как тебя наказать, говори? А может, он откровенно скажет — я коммунист, эта девушка — тоже, и газету я ей продаю потому, что верю в свое дело! Внезапно я очень расстроился за Нильгюн, потому что в детстве она была очень хорошей! В гневе я вошел в магазин.

— Опять ты? — сказал бакалейщик. — Что тебе надо?

Я немного подождал, так как были другие покупатели. Но он опять меня спросил, и все посмотрели на меня.

— Я? — пробормотал я. — Это… расческу, для волос.

— Хорошо, — сказал он. — Ты ведь сын продавца лотерейных билетов, Измаила, да?

Он вынул коробку, показал расчески.

— Та девушка только что купила красную, — сказал он.

— Какая девушка? — удивленно спросил я. — Мне нужна любая расческа.

— Ладно-ладно, — ответил он. — Выбирай, какой цвет тебе нравится.

— Сколько стоит?

Он пошел к другим покупателям, оставив меня одного, и поэтому я рассмотрел каждую расческу в коробке. А потом взял такую же красную расческу, как твоя, Нильгюн. Двадцать пять лир. Я заплатил. Вышел из бакалеи и подумал: сейчас у нас обоих одинаковые расчески. Потом дошел до угла улицы. Вот этот мусорный контейнер, никто не смотрит. Я засунул в него руку, вытащил оттуда зеленую расческу. Она не испачкалась. Меня никто не видел. А даже если и видели — ну и что? Сейчас у меня в кармане две расчески, Нильгюн, одна твоя, а другая такая же, как твоя! Мне нравилось так думать. И еще я подумал, что если бы меня видел кто-нибудь, то он пожалел бы меня и в то же время очень смеялся бы надо мной, дурак такой. Но я же не собираюсь перестать делать то, что мне хочется, из-за того, что всем бездушным и тупым идиотам будет смешно! Я свободен, гуляю по улицам и думаю о тебе.

Около пяти. Прошло много времени с тех пор, как солнце светило в окна влажного, покрытого плесенью подвала. Скоро я соберу свою сумку и пойду искать упоминания о чуме на свежем воздухе. В голове неразбериха. Я только что думал, что умею бесцельно бродить среди документов, не замечая ничего… А сейчас я усомнился в этом странном успехе… Только что история была сгустившейся туманной массой из миллиардов не связанных между собой фактов у меня в голове… Если я открою тетрадь и быстро перечитаю все, что написал, то, может быть, еще раз смогу почувствовать это! Ну так вот.

Я читаю результаты необычной переписи, проведенной в шести деревнях из хасса [52] визиря Измаила-паши, в окрестностях Чайырова, Эскихисара [53] и Тузлы и судебного округа Гебзе; я читаю, как Хызыр жалуется на Ибрагима, Абдулькадира и их сыновей за то, что они сожгли его дом и разграбили его вещи; я читаю ферманы о строительстве пристани в Эскихисаре; читаю, что сипахи Али не пошел в военный поход и его деревню под Гебзе с доходом в семнадцать тысяч акче отобрали к отдачи Хабибу, но потом стало ясно, что и тот не ходил на войну, и теперь деревню нужно снова передавать другому; я читаю о том, как слуга Иса украл у своего хозяина Ахмеда тридцать тысяч акче, седло, коня, два меча, щит и попросил убежища у некоего Рамазана, Рамазан укрыл у себя Ису, а Ахмед подал на них в суд. Я читаю, что умер один человек по имени Синан, началась тяжба о наследстве и один из жалобщиков, Осман, сын Челеби, попросил суд зарегистрировать свое имущество. Я читаю подробные показания пойманных воров Мустафы, Якуба и Хюдаверди о том, что лошадь, которую у них отобрали и отвели на пастбище бригадного генерала, была украдена у Сулеймана, сына Дурсуна из Гебзе. Я читаю, и мне кажется, что во мне просыпается это приятное чувство ожившей истории: последняя четверть шестнадцатого века бурлит у меня в голове, как бескрайня галактика червей, растянувшаяся в пустоте невесомости — там сейчас все, что произошло за это время и что живет само по себе. За обедом я опять подумал, что события шевелятся и ползают в моей голове, как черви, не касаясь при этом друг друга. Моя голова напомнила мне огромный орех, в котором завелись черви. Кажется, если разбить этот орех и заглянуть внутрь, то будто видно червей, ползающих среди извилин мозга.

Но это воодушевление длилось недолго. Разлетелась туманная галактика! А мой упрямый ум по старой привычке ждет от меня все того же самого: пока я опять найду небольшую историю, которая будет служить выводом из всех этих фактов, и выдумаю убедительную сказку! Наверное, чтобы увидеть как есть и понять не только историю, но и весь мир и жизнь, нужно, чтобы изменилось устройство нашего мозга. Ох уж эта страсть слушать истории… Она обманывает всех нас, тянет нас в придуманный мир. А ведь мы-то все живем в реальном мире из плоти и крови…

За обедом мне на мгновение показалось, что я нашел решение этой проблемы, Я вспоминал историю моего Будака, не дававшую мне покоя со вчерашнего дня. После некоторых рассказов, прочитанных утром, эта история предстала передо мной в другом измерении: мне казалось, что Будак в результате нашел способ оказаться под надежным крылом одного из стамбульских пашей. Я помнил также и некоторые другие детали, почерпнутые из книжки школьного учителя: все эти подробности были из тех, что обычно обманывают любителей рассказов, пытающихся понять с помощью рассказов мир.

В результате я задумал написать книгу о приключениях Будака и о Гебзе шестнадцатого века, у которой бы не было ни начала, ни конца. В ней действовал бы только один принцип: там были бы упомянуты все события, вне зависимости от их значения и важности, которые можно было найти о Гебзе шестнадцатого века и его окрестностях. Таким образом, в книге независимо, бок о бок, совсем как в архиве, были бы аккуратно и смиренно перечислены торговые конфликты и цены на мясо, восстания и случаи похищения девушек, свадьбы и войны, преступления и военачальники. А над всем этим я бы разместил историю Будака; но не потому, что считаю ее самой важной, а чтобы рассказать хотя бы одну историю тем, кто ищет сюжет в исторической книге. Так что моя книга представляла бы собой попытку бесконечного «описания». Доев обед, я изрядно погрузился в эти туманные замыслы — не без помощи пива; я, как в молодости, был наивно воодушевлен работой. Я говорил себе, что пойду даже в Архив аппарата премьер-министра, запишу все до одного события, у каждого из них будет свое место. Мой читатель, что будет читать мою книгу с начала до конца, долгие недели и месяцы, в конце концов увидит ту туманность, которую видел я, когда работал здесь, и, волнуясь, пробормочет, как я: это и есть история, вот что такое жизнь и история…

Этот мой глупый замысел, который просуществовал бы тридцать лет, нет, до конца моей жизни, еще раз ненадолго ожил у меня перед глазами, показавшись мне проявлением глупого геройства, следствием плохого зрения и нервного расстройства. Я со страхом подумал о том множестве страниц, которые мне предстоит написать. А потом я почувствовал, что эта священная картина, из-за которой весь замысел отдавал обманом и глупостью, потихоньку исчезает.

Но если бы я только начал излагать на бумаге то, что задумал, я бы однажды непременно столкнулся бы с одной важной проблемой. Что бы я ни собирался написать, у всего должно быть начало. И еще: как бы я не писал о событиях, мне пришлось бы распределить их в определенном порядке. Все это так или иначе придает написанному некий смысл и порядок. И всякий раз, когда мне захочется этого избежать, я не буду знать, когда мне следует начать работу и каким должен быть мой следующий шаг. Ведь человеческий разум, привязанный к старым человеческим привычкам, искал бы систему в каждом перечислении, а в каждом событии — значение и все время бы привязывал мой рассказ, от которого я не хочу зависеть, к другим фактам. И тогда, потеряв надежду, я подумал, что у того, кто хочет прожить историю и даже жизнь, как она есть, с помощью слова, нет иного выхода! И единственное, что нужно сделать, чтобы найти этот выход, — это изменить устройство нашего мозга: чтобы видеть всю жизнь как есть, мы должны изменить свою жизнь! Я хотел бы рассказать это лучше, но не знал как. Вышел из закусочной и вернулся в архив.