– В последнее время я слишком много пил. Это мешает мне читать текст. – Джек помолчал, а потом добавил: – Мне предложили вести воскресную передачу «Национальная футбольная лига».

Уоррен удивленно на него посмотрел:

– Такое предложение делают раз в жизни. Радоваться надо. А ты сидишь, пьешь газировку и чуть ли не плачешь.

Не в характере Джека было делиться личными переживаниями, но одиночество до смерти измучило его. Да и кто, как не трижды женатый Джек, мог сейчас дать ему хороший совет.

– Мы сказали дочерям, что решили на время расстаться.

– Сочувствую. Как они это восприняли?

– Плохо. Плакали и ругались на нас. А потом уехали в колледж. С тех пор у меня от них никаких вестей.

– Это пройдет. Со временем они со всем смирятся, привыкнут к новой семье. Уж ты мне поверь!

– А что, если я тоже не могу смириться с этой ситуацией?

– В каком смысле?

– Я скучаю по Птичке.

Вот Джек и произнес это вслух.

– Ты напрасно променял Элизабет на эту свою новую пассию. Ты думал, что эта новизна, страсть и есть настоящее чувство. Но на самом деле главное – это чтобы женщина любила тебя таким, как ты есть. Тебе не следовало уходить от Элизабет.

– Это она от меня ушла.

– Птичка сама ушла от тебя?

– Наша с ней жизнь постепенно превратилась в кошмар. Не могу точно сказать, когда это произошло. Хотя началось все с того времени, когда я не смог больше играть в футбол. Я тогда только и думал о том, сколько я потерял. Я был совсем молодым, когда мы поженились, и не успел толком насладиться славой. – Джек вздохнул и продолжил: – Долгие годы я мечтал снова добиться успеха. И вот благодаря тебе появляется эта работа, и теперь я снова на коне. – Джек горько усмехнулся. – Я свободен, богат и знаменит. Я могу делать все, что задумал.

Элизабет не хотелось вылезать из постели, но как можно было удержаться от такого соблазна? Она со вздохом встала и оделась.

Внизу она уселась на диван рядом с Анитой. Ящик стоял на журнальном столике.

Элизабет смотрела на него и представляла себе, что вот сейчас его раскроет и там окажутся фотографии, какие-то мелочи, принадлежавшие ее маме. Она повернулась к мачехе, ожидая от нее объяснений.

– Я привезла его с собой, – сказала Анита. – Я знала, что наступит такой момент, когда ты будешь готова заглянуть внутрь.

Анита пыталась улыбаться, но улыбка получалась вымученной и только выдавала то, насколько она взволнована.

– Твой папа любил тебя больше всех на свете, – проговорила она.

– Я знаю.

Анита взяла ящик, и когда она передавала его Элизабет, та заметила, как дрожат у мачехи руки.

Внутри была перетянутая резинкой пачка фотографий с острыми зубчиками по краям, а еще – картонный тубус.

Сначала Анита достала фотографии. На первой была мама Элизабет. Она сидела на качелях на крыльце в розовых брюках и блузке с короткими рукавами.

Она смеялась. Не улыбалась, не позировала, а весело смеялась.

Она выглядела такой живой!

– Какая она красивая! – сказала Элизабет.

– О да!

На следующей фотографии была уже другая женщина – незнакомая Элизабет со сверкающими, темными глазами и черными кудрявыми волосами. Она была похожа на итальянскую крестьянку – полная противоположность ее маме.

На других фотографиях тоже была запечатлена эта женщина. На пляже, на крыльце, на ярмарке.

Элизабет была разочарована.

Наконец она взяла тубус и раскрыла его. В нем оказался свернутый в трубку холст. Элизабет разложила его на столе.

Это был портрет черноволосой женщины, в очень изящной манере выполненный яркими акриловыми красками. Женщина полулежала на красных подушках, ее длинные густые волосы беспорядочно рассыпались по сторонам. Она была обнажена, и только бледно-розовый платок прикрывал ее полные бедра.

В черных глазах женщины читались тоска и отчаяние – как будто она смотрела на любимого человека, зная, что он очень скоро покинет ее.

Элизабет посмотрела на подпись в углу. «Маргерайт Роудс».

Время, казалось, остановилось. Элизабет слышала, как бьется ее сердце.

– Мама занималась живописью?

– Да.

Вот и нашлась связь между ними, после стольких лет.

– Почему отец не рассказал мне об этом?

– Из всего, что она написала, остался только этот портрет.

– Ну и что? Он же знал, что я хочу стать художником. Лицо Аниты стало совсем печальным.

– Ты помнишь, я тебе рассказывала, что твоя мама сбежала от Эдварда? Это случилось в пятьдесят пятом году.