– Передовая далеко?
– спросил Юлиус Сярг,

– Не спрашивал, - ответил Яннус. Адам продолжал молчать.

Сярг махнул рукой и начал распутывать на санках веревочку. Чемоданы и рюкзаки были связаны тонкой бельевой бечевкой. Ее тоже раздобыл боцман.

Огромная, жарко натоплендая печь в предоставленном для ночлега помещении обдавала теплом. Только теперь они ощутили холод, который пробрал до костей во время езды и ожидания. Теплое помещение казалось уютным, несмотря на то что ничего, кроме старого письменного стола, коричневого сейфа, поставленных в ряд стульев и портретов на стене, там не было. Средних лет женщина оказала пришельцам, чтобы они чувствовали себя как дома, сегодня Федор Агафонович больше не придет и она уйдет. Здесь им никто не помешает. Работа начинается в девять утра, тогда явится Федор Агафонович и она тоже. Юлиус Сярг попросил боцмана разузнать о здешней фронтовой обстановке, но тот про-молчал.

Они поставили чемоданы с рюкзаками в угол и, не обогревшись, сразу двинулись в столовую, которая, как им объяснили, находилась на главной улице, в здании с открытой верандой, найти просто.

Опять послышалось пулеметное татаканье, но как-то глуше, и Альберт Койт подумал, что враг отброшен. Юлиус Сярг сердился на Адама за то, что тот не интересуется делами у Свири. Он был абсолютно убежден, что выстрелы доносятся от реки, и поэтому нельзя быть такими беспечными.

Столовую найти было действительно легко. На веранде кучкой стояло пять или шесть человек, которые о чем-то спорили, потом рассмеялись. По дороге боцман все же проронил несколько слов, сказал, что столовая принадлежит местному истребительному батальону; значит, мужчины эти могли быть истребителями. Оружия ни у кого не было - да и то верно, разве кто идет с винтовкой суп хлебать. Зато все в защитных галифе, в сапогах и стеганках. Стеганки такие же, как у солдат, чуть длиннее обычных, из плотного защитного материала, и сверху не простроченные. Маркус, тот носил синий простроченный ватник и штаны, которые ему выдали в Ленинграде.

Сярга так и подмывало подойти и завести с истребителями разговор, но он удержался, могут еще всякое подумать, в Ленинграде люди были уж больно бдительными. Поговаривали, что в город вроде проникли диверсанты или в нем действуют вражеские агенты, бывает, ночью подают ракетами и светом знаки самолетам. Именно так, мол, было выдано расположение гигантских продовольственных складов, оттого и снабжение в Ленинграде резко ухудшилось.

На талоны они получили жирный гуляш и гречневую кашу. Пищу подавали из продолговатого, проделанного в стене окна, такую раздаточную Дагмар видела впервые. Гуляш ей понравился, и каша тоже, у нее снова появился аппетит. Не иначе, ходьба и свежий воздух подействовали, да и то, что не доела свой завтрак. Ян-нус заметил этот пробудившийся аппетит и опять подумал, что Дагмар становится прежней.

– Нам выписали сахар, шоколад, масло, сало и хлеб, - объявил за столом Яннус - Секретарь райкома отнесся к нам исключительно хорошо. Расспросил, кто мы такие, и, когда узнал, что среди нас старая коммунистка с подпольным стажем, стал еще приветливее. Сперва распорядился выдать талоны в столовую, а потом велел секретарше позвонить еще и в магазин и обещал постараться, чтобы завтра не пришлось тащиться пешком.

Они ели и радовались. И только Юлиус Сярг прислушивался к пулеметному стрекоту, который через короткие промежутки доносился снова и снова. Беспечность товарищей его злила: раньше чем отпускать шуточки, не грех бы выяснить обстановку, разузнать, где противник, в каком направлении движутся немцы из Тихвина, куда, на какую линию вышли финны. Вместо этого Яннус лопочет о шоколаде и шпике. Хорошо, что их обеспечивают продуктами, разве кто спорит, только точная информация куда важнее набитого желудка. И Сярг решил все же поговорить с парнями из истребительного батальона - не то живешь как в потемках.

Перед сном поделили принесенные из магазина продукты. Каждому досталась плитка шоколада, примерно полкило сала, около фунта масла, по два стакана сахарного песку, по пачке печенья и по полбуханки хлеба. Давно уже не чувствовали они себя такими богатыми и уснули счастливыми, несмотря на то, что пулеметный рокот не смолк и к полуночи.

Наутро им и впрямь дали машину. А в следующем районном центре идиллия кончилась,

Когда через день они стояли в очереди в столовую, то все поняли, что везению пришел конец. Хвост очереди завернулся вокруг столовой и тянулся вниз по косогору. Со стороны это напоминало доисторическое исполинское пресмыкающееся, над которым повисло огненное дыхание. Так думал Койт. Чудище это то растягивалось, то сжималось; чтобы согреться, люди притопывали, били себя руками, толкались и пихали друг дружку. Их разгоряченное дыхание и реяло над извивавшейся с "угорья очередью.

Районный центр, куда они прибыли накануне вечером, раскинулся в живописном месте. Холмы, кряжи, бугры и склоны, низины, лощины и овраги, по самой широкой и глубокой балке то ли протекал ручей, то ли катилась речушка. Меж домами росшие кучно деревья образовывали островки леса. Но сейчас было не до созерцания всей этой красоты - гигантская очередь отбивала охоту. Лишь Койт сказал Хельмуту, что великолепная здесь местность, напоминает чем-то Отепяа или Каркси. В Отепяа Койт побывал однажды со школьной экскурсией, в Каркси его нога не ступала, назвал просто так. Хотя и не совсем, потому что по описаниям и фотографиям представлял Каркси именно таким - в холмах и долинах. Книга была для Койта все равно что жизнь, мало того, книгам и вообще печатному слову он верил больше, чем жизни. В этом смысле Койт был прямой противоположностью Хельмуту Валгепеа. Жизнь казалась ему подчас скоплением случайностей, в которых книги устанавливали свой порядок, выводили из дебрей фактов твердые закономерности, книги и мыслили разумнее и схватывали существенное. Койт оставался кни-говером, впоследствии из-за этого он попадал в критические положения: спустя несколько лет после войны дошел до того, что вообще закрывал глаза на действительность. А спустя еще с десяток лет отверг книжные премудрости и мучился еще больше. Наконец заново слатал свою веру, но стал мнительным и всех во всем винил и ненавидел.

– Стоять нам здесь, самое малое, три часа, - сказал Валгепеа.

– Вот там, где балка ширится, у высоких елей, наверное, озеро, - с восторгом оглядываясь, сказал Койт.

– Человек триста, если не больше.

– Конечно, озеро, земля такой не бывает, смотри - ровное как стол.

– Пропустить за час сотню голодных этот закуток не может. Враз туда больше двадцати не втолкнется.

– Куполовидный рельеф. Хотя нет - друмлинный.

– Люди все прибывают, хватит ли на всех?

– Сколько берез! Весною роща - настоящее диво. Россия - страна берез.

– Говорят, здесь тоже гуляш дают. С картофелем гуляш не плохо. Собственно, что такое гуляш? Раньше нас такими блюдами не кормили. Котлеты были, карбонат, свиная поджарка или баранья грудинка и окорок, еще шницель по-венски, телячья поджарка, дичь, бифштекс - всего и не упомнишь. Но гуляша не было. В России везде гуляш.

– Гуляш не русского происхождения, это венгерское национальное блюдо, из жирной говядины с приправой, с добавлением лука, овощей, красного перца и прочих пряностей, - уже сердясь, пояснил Койт. В этот миг Валгепеа казался ему чревоугодником, у которого нет ни малейшего чувства прекрасного.