– После войны я больше в милицию не пойду, -_ неожиданно заявил Юлиус Сярг.

– Это почему же?

Валгепеа и в самом деле был удивлен.

– Работы слишком много. Нет тебе покоя ни днем ни ночью. Все время на ногах. Тут крадут, там жульничают, где-то подделывают документы. Обман на обмане.

– Я давно приметил, что ты смотришь на мир сквозь темные очки.

– Я смотрю на него открытыми глазами.

– Мир такой, каким его хотят видеть.

Так они спорили, острили, - убивали время. По обыкновению, Юлиус Сярг дошел до анекдотов. На этот раз он рассказал про Гитлера.

– Значит, так: мазилка Шикльгрубер не был еще ни канцлером и вообще никем, нацисты только рвались к власти. У Шикльгрубера - Гитлера имелся дом, и квартировал там еврей. Засорился у него однажды унитаз. Он, понятно, к Гитлеру: дескать, господин хозяин, требуется ремонт. Гитлер и в ус не дует, ясное дело почему, в беде-то ведь еврей. А того уже совсем беда одолела, он снова к Гитлеру, и опять ничего. Как-то еврей видит на улице, что некоторые встречные при виде Гитлера вскидывают руку - сперва вверх, а потом вперед. Гитлеру такая гимнастика вроде бы нравится. При первом же случае, увидев Гитлера, еврей тоже тянет вверх руку - у Гитлера рот даже до ушей растянулся. Рад, что и евреи стали его почитать, и велел прочистить в уборной у горемыки канализационную трубу. После этого любопытный и кичливый Гитлер спрашивает у еврея: с чего это он приветствует его по обычаю национал-социалистов, евреи этого вообще-то не делают. "А когда я вас так приветствовал?" - спрашивает удивленный еврей. "Позавчера, на улице", объясняет будущий фюреришка. Еврей в ответ: "Нет, господин хороший, я вас не приветствовал, я показывал рукой, какая уже куча выросла".

Валгепеа, смеясь, сказал, что эту историю он слышал и раньше, только вместо Гитлера там фигурировал мызник, вместо еврея батрак, а вот канализационной трубы и вскидывания рук не было. Сярг рассмеялся и хмыкал еще какое-то время.

Мария Тихник сидела в приемной райисполкома, прислонясь коленями к еще не раскалившейся печке, хотя топили ее с самого утра. Собственно, раскаленная печка и не хорошо, умеренное тепло для суставов лучше. Об этрм и врач говорил. Излишний жар может принести вред, суставы от него немеют. Мария сидела и думала о том, какие человеку на этом свете приходится терпеть беды, он бы должен быть куда выносливей. Чтобы ни жара, ни холод, ни сырость и ни сушь не влияли. И устали он мог бы не знать, и еды не столько требовать. Чтобы и пуля его не брала и бомба не разрывала. А перевелись бы войны, если бы орудия смерти не могли уничтожать людей?

И тут Мария увидела газету, которая лежала на столе. Раньше она ее не замечала, и другим газета не попалась на глаза, не то бы переходила уже из рук в руки. Мария поднялась и взяла со стола забытую там "Правду", отыскала очки в сумочке и, приткнувшись коленями к полутеплой печке, принялась читать. Чем она дольше читала, тем печальнее становилась. Немцы по-прежнему наступали, хотя и пришла зима. Мария надеялась, что холод и снега остановят фашистов. Если уж ничто другое не поможет. Тому, что немцы подойдут к Ленинграду и к Москве, Мария никогда бы не поверила. А теперь они уже там. Немалое войско потребуется, чтобы отбросить фашистскую орду. Много сил придется копить. Ей казалось добрым предзнаменованием, что столько людей уходят на восток. Значит, не ослабел в народе дух сопротивления, хотя фашисты и захватили огромные территории в европейской части Советского Союза. Не говоря уже о Прибалтике, под их сапогом Белоруссия и пол-Украины. И такие исконно русские города, как Новгород и Смоленск. Что бы сделали одни коммунисты, если бы народ опустил руки? Мужики ругают очередь, в которой не меньше тысячи ртов, - хуже, если бы там никого не было. В предыдущем месте у нее оттого и заныло сердце, что районный центр казался вымершим. Она не стала говорить об этом своим товарищам, не хотелось портить им настроение. Все радовались как малые дети и допытывались, отчего это она грустная, ей и пришлось соврать, что не дают покоя больные колени. Только напрасно она тревожилась, людской поток не иссяк, просто они отклонились в сторону от общего русла. Найди Мария Тихник в газете хотя бы одно сообщение, хоть одну строчку, которые говорили бы о приближении поворота, она бы чувствовала себя сегодня совсем хорошо. Несмотря даже на ломоту в костях, которая усиливалась. Только ниоткуда ничего подобного она вычитать не смогла. Писалось об ожесточенных боях отдельных частей и соединений, были фотографии героев, но это сообщалось и тогда, когда один за другим пали Брест, Каунас, Вильнюс, Минск и другие города, которые находились далеко и были ей неведомы.

Раздумья Марии, прервал Койт, который явился сказать, что пора идти в столовую.

– Через десять минут наши будут в дверях. Сярг, тот ухитрился пролезть без очереди, сейчас придет. Не опаздывайте, я бегу назад.

В действительности Альберт Койт был недоволен товарищами. Тем, что они добыли у какого-то спекулянта дополнительные талоны. Тот же спекулянт провел Юлиуса Сярга в столовую через черный ход. Не знал Койт лишь того, сколько Сярг заплатил.

– Чем угодно могу поклясться, что мы идем не туда!- кричал Юлиус Сярг - от возбуждения голос его потерял обычную басовитость.

В снегопаде лицо Юлиуса было цвета вареной свеклы - сейчас оно казалось лиловым. Причину его раздражения было трудно понять, простой спор о дороге не мог так вывести его из равновесия, - видимо, перелилась через край скопившаяся желчь.

– Меня не проведешь, я воробей стреляный!

Он задыхался от злости н мог в любой момент потерять самообладание.

Боцман Адам пытался внести спокойствие:

– Утром выяснится, куда пришли. Тогда и поговорим. А сейчас придется идти дальше. Я верю старухе и ее коню. Старая при такой погоде еще может оплошать, а животина - ни за что.

Но Юлиус Сярг не успокаивался.

– Я спрашиваю: где машины? Почему они нас не обгоняют и не едут навстречу! Вы все время верили, как сосунки! Что вам предоставят спальные вагоны! Что вас перевезут через фронт на самолетах! Что за Ладогой ждут молочные реки и кисельные берега! Ждали-дожидались и к чему пришли! Я не о себе говорю, я могу идти. У меня, если хотите знать, ноги выносливые. Пробьюсь и по грудь в снегу. Но водить себя за нос не позволю.

Маркусу казалось, что другого выхода нет, как идти дальше. Не станут же они разбивать лагерь посреди медвежьих угодий. Еще глупее поворачивать оглобли. И почему вообще не доверять старухе и ее коню? Он пытался образумить Сярга:

– Никто тебя за нос водить и не собирается. И у меня ходули крепкие. Думаю, что и у Валгепеа они не хуже. Боцман хоть и морская душа, а прет словно танк по суше. Не жалуется и Койт на свои ноги, вроде бы служат ему верой-правдой, Яннус тоже справится. Жен-шин везет лошадь. О ком ты печешься? Кому нужно водить тебя за нос?

Альберт Койт колебался. С одной стороны, Сярг вроде бы прав - ни одной машины. Шоссе, по которому на восток уходят тысячи и десятки тысяч людей, не должно быть таким пустым и заброшенным. Что-то здесь не так. В этом он согласен с Сяргом, Но у Сярга нет права обвинять товарищей и называть их сосунками. Да, они верили, но ведь им говорили: потерпите, как только Мга начнет вновь принимать поезда, вам подадут вагоны. Но Мга не смогла пропускать составы, немцы перерезала железную дорогу. Верили они и в то, что их переправят по воздуху, чуточку уже и сомневались, но все же верили. Вывезли же на самолетах из Ленинграда несколько десятков эстонцев, на всех не хватило. Молочные реки и кисельные берега Сярг придумал. Кто все время возвещал о райских кущ'ах Ташкента! Он же сам! Боцман проронил слово-другое о Сибири, что там, может, будет попривольнее с хлебом, только и всего. Так что самым верующим в этом деле остается Юлиус Сярг. И вера его - Ташкент, а за Ташкентом - Индия.