Шрифт:
– Сие грядет неминуемо...
– прошептал Кошка, не отрываясь взором от чудовищного зарева, невероятного в своих размерах. Такого он не видывал в былых походах с пожарищами, о таком не слыхивал от стариков. Он смотрел туда и невольно косил глазом чуть вправо, назад, невольно же сравнивал размеры этих ночных огней - свои и те, что вдали, за холмом, - сравнивал, и тяжелый ком заваливался ему через гортань прямо в живот и холодил, и .ка.менил ноги, руки, все его еще молодое и жаждущее жизни существо. Этот страх, свалившийся на него, вмиг осознанный и перемогнутый им, навел на мысль: как-то там потаенная сторожа? И он кинулся к Смолке-реке.
20
В сумерки за Дон были отправлены две крепкие сторожи - Семена Мелика, почти бессменно гулявшего под боком у татар все эти последние дни, и небольшая, быстроконная Захария Тютчева. Во тьме они отогнали разъезды татар, а потом сами едва не сшиблись в смертельной рубке, обознавшись. Они за полночь колесили по Придокью, пока не увидели вдали, в своей стороне, высокие огни. Только тут спокойно передохнули: то были костры десяти тысяч ратников передового полка, выдвинутого в ордынскую сторону на сто саженей дальше самого крепкого и надежного - большого полка. Значит, завершилась переправа и все полки вышли на свои места, чтобы утром окончательно выверить свои последние рубежи.
Захарий Тютчев вдруг вспомнил, что на том берегу Дона, в обозе, оставлен малый бочонок меду. Он напомнил об этом Елизару Серебрянику, выехавшему с ним, и оба порешили, как поклялись: открыть тот бочонок после брани...
– Тихо!
– Семен Мелик привстал в стременах. Воины прислушались. Странный звук, будто шелест одежд, послышался в темноте. Звучал долго, и никто не мог разобрать, что это. Правда, Захарию показалось, что когда-то встречал он такое, и он вспомнил, что было это давно, на походе протав Ольгерда, когда их сторожевой полк наткнулся на литовцев, а в утреннем бою они потеряли сотоварища... Тогда с вечера вот так же раздался в воздухе шелест.
– Лебеди!
– догадался Тютчев.
Большая стая птиц, изредка тревожно вскрикивая, прошла за Непрядву, и оттуда еще доносились их тревожные и печальные голоса.
– Семен! Где ты?
– Тютчев в темноте подправил к Мелику, негромко и убежденно сказал: - Татарва птицу спугнула. Птицы много поднялось, понеже вся Орда грядет... Довести надобно великому князю: ночью не напали бы!
– Вот ты и доведи!
– Почему я? Служба моя в сию ночь тут.
– Тютчев насупился, запыхтел в темноте. В конце-концов он тоже начальник своей сторожи и сам волен повелевать.
– Елизаре! Серебряник! Скачи до великого князя и извести его про лебедей.
Воины обеих сторож с тайной завистью слушали глухой стук копыт, затихавший в стороне высоких костров. Там уже не таились. Там ждали...
* * *
От полка левой руки князь Дмитрий и Боброк выехали за костры и краем дубравы, казавшейся во тьме непроходимым лесом, углубились далеко в простор Куликова поля, где уже не слышно было треска сучьев, огня и многолюдного тихого говора, сливавшегося в сплошной гул низких мужских голосов. Не слышалось уже и запахов полкового варева и дыма, на Куликовом поле пряно пахли перезревшие травы, некошеные и не стравленные окотом. Завтра они, преклонливы и печальны, обагрятся кровиго великой, какой не суждено будет видеть ни одному полю на земле...
Начался чуть заметный подъем - то Красный холм. Остановились. По правую руку кто-то проскакал из ордынской стороны. Тревогой повеяло от этой ночной скачки. "Кто-нибудь из сторожевых воев", - подумал Дмитрий.
Дмитрий Боброк-Волынский считался волхвом в народе и среди бояр, и Дмитрий замечал у него порой странные взгляды, пронизывающие человека. И казалось князю, что только он, Боброк, может предугадать в эту ночь день завтрашний, день страшного суда земного. Как будто услыша помыслы великого князя, Боброк медленно слез на землю, прошел несколько шагов, потом припал всем телом к земле и замер. Конь Боброка подошел и стал над ним. Дмитрий различал лишь белый, вышитый подол рубахи, торчавший ниже кольчуги. Хотел окликнуть зятя, но увидел, что он лежит и слушает, припав ухом к земле.
Лишь сейчас, когда за спиной все слабее и слабее становился гул многотысячного воинства, готовящегося к смертному бою, а отсветы костров меркли, - лишь сейчас увидел Дмитрий над собой громадный купол звездного неба. Он загадал было на падающую звезду: коль падет в ордынскую сторону его победа... но ни одной звезды не упало.
– Что скажешь, Митрей?
Боброк по-прежнему лежал неподвижно, правым боком к русскому лагерю, левым - к Орде. Но вот поднялся. Угрюмо ответствовал:
– Заря ныне долго гасла - то верная примета, кня-же: доброе это знамение.
– А чего те мать-земля поведала?
Боброк молчал, и Дмитрий приступил к нему:
– Молви, Митрей!
Боброк пошуршал бородой по кольчуге. Вздохнул.
– В ордынской стороне слышен стук велик, и клич, и вопль, будто торги там снимаются, будто гром великий гремит, а назади их грозно волцы воют, по правой их стороне вороны кличут, а по левой будто горы шатаются - вельми гроза велика.
– А как Русь прослушал? Ну?
– в нетерпении спросил Дмитрий.
– По реке Непрядве гуси и лебеди крылами плещут, грозу великую подают... А на нашей стороне, - повернулся Боброк в русскую сторону, тишина...