По его предположению, это было связано с выживанием – ведь врач, как считалось, держит жизнь людей в своих руках. Мейеру казалось, что врачи очень точно назвали свою деятельность врачебной практикой. По мнению Мейера, они только и делали, что практиковались. Так что пока врачи не достигнут совершенства, он, Мейер, будет держаться от них подальше.

К сожалению, врач-интерн, в руках которого находилась жизнь Марии Эрнандес, не изменил мнения Мейера о врачах.

Это был молодой высокий блондин с короткой стрижкой. Кареглазый, с правильными чертами лица, он хорошо выглядел в своем чистом белом халате. Еще он выглядел испуганным. Блондин, наверное, видел расчлененные трупы во время учебы на медицинском факультете, но в его практике Мария Эрнандес была первым живым человеком, которого так изуродовали. Он стоял в больничном коридоре, нервно затягиваясь сигаретой, и отвечал на вопросы Мейера и Уиллиса.

– В каком она сейчас состоянии? – спросил Уиллис.

– В критическом, – ответил врач.

– Сколько она еще продержится?

– Это... это трудно сказать. Она ужасно порезана. Нам... нам удалось остановить кровотечение, но она потеряла слишком много крови еще до того, как попала сюда. – Врач сглотнул слюну. – Трудно сказать.

– Нам можно поговорить с ней, доктор Фредерикс? – спросил Мейер.

– Нет... не думаю.

– Она может говорить?

– Я... я не знаю.

– Ради бога, возьмите себя в руки! – раздраженно произнес Мейер.

– Простите, не понял, – сказал Фредерикс.

– Если вас тошнит, сходите в туалет и возвращайтесь, тогда и поговорим.

– Что?

– Послушайте меня, – терпеливо начал Мейер. – Я знаю, что вы отвечаете за большую сверкающую больницу, и, возможно, вы лучший в мире хирург, так что пуэрториканкская девчонка, заливающая кровью ваш чистый пол, всего лишь досадное неудобство. Но...

– Я не говорил...

– Но, – продолжал Мейер, – случилось так, что кто-то изрезал эту девчонку, и нам надо найти этого человека, чтобы такое не повторилось вновь и, кстати, чтобы не доставлять вам новых неудобств. Заявление умирающего – правомочное доказательство. Если человек делает заявление, когда у него нет надежды выжить, суды считаются с этим. Скажите мне честно, девушка будет жить?

Фредерикс удрученно молчал.

– Будет?

– Не думаю.

– Тогда можно с ней поговорить?

– Я должен проверить.

– Так будьте добры, ради всего святого, идите и проверьте.

– Да. Да. Сейчас. Вы понимаете, что не я за это отвечаю. Я не могу дать разрешения на допрос девушки без указания...

– Идите же, наконец, – попросил Мейер. – Проверьте. И побыстрее.

– Да, – сказал Фредерикс и быстро пошел по коридору.

– А ты знаешь, какие вопросы мы должны ей задать? – спросил Уиллис. – Чтобы суд принял ее показания?

– Думаю, что знаю. Хочешь потренироваться?

– Неплохо бы. Кстати, нам понадобится и стенографист.

– Все зависит от того, сколько у нас времени. Может, в больнице найдется свободная секретарша. Чтобы вызвать полицейского стенографиста...

– Ты прав, на это времени нет. Надо спросить Фредерикса, кто у них может стенографировать. А подписать показания она сможет?

– Не знаю. Так что насчет вопросов?

– Сначала имя и адрес, – сказал Уиллис.

– Да. Затем: «Понимаете ли вы, что умираете?»

– Верно, – согласился Уиллис. – Что дальше?

– Боже, знал бы ты, как я это ненавижу, – сказал Мейер.

– Видимо, что-то вроде: «Надеетесь ли вы поправиться?»

– Нет, не так. «Осознаете ли вы, что у вас не осталось никаких надежд на выздоровление?» – Мейер покачал головой. – Боже, как я ненавижу это.

– А затем рутинный вопрос: «Хотите ли вы сделать правдивое заявление о том, как получили ранение?» Кажется, все.

– Да, – ответил Мейер, – Боже, бедная девчонка...

Оба замолчали. До них доносились больничные шумы, похожие на биение громадного сердца. Вскоре послышались торопливые шаги по коридору.

– А вот и Фредерикс, – сказал Уиллис. К ним подошел доктор Фредерикс. Лицо его заливал пот, халат был помят и испачкан кровью.

– Ну что? – спросил Мейер. – Получили разрешение?

– Это уже не важно, – сказал Фредерикс.

– То есть?