– Любите ли вы?

Нет, Бальрих не хотел любви. Без нее он чувствовал себя сильнее.

Однажды, в декабрьскую метель, к нему прибежала Малли. Она ворвалась в комнату, размахивая руками и отчаянно рыдая. Случилось то, чего она так боялась...

– Старик и Лизель, - всхлипывая, проговорила Малли, - ведь она же еще дитя, и вот... Что делать? Мы уже обжились здесь, а теперь надо снова уезжать!

Брат был сражен этим больше, чем всем остальным.

Он спустился с ней вниз. Девочка куда-то убежала, а Геллерт улегся в постель и, прикинувшись больным, заскулил:

– Налей-ка мне можжевеловой настойки, иначе я окочурюсь!

И матери маленькой Лизель пришлось дать ему водки. Но когда Бальрих напустился на Геллерта, тот снова залез под свою клетчатую перину; только слезящиеся глазки поблескивали оттуда.

– Я же знаю, вы добрые люди, вы не бросите старого Геллерта, не уйдете отсюда.
– И он посмотрел на них, жалостно мигая.
– Ведь последний кусок делили, тут каждый посмотрел бы сквозь пальцы...

Бальрих плюнул в его сторону, и старик снова забился под перину.

– Мы съедем отсюда, и вместо твоего сарая я найду достойное человека жилье, - крикнул Бальрих.

Геллерт, подавленный, заскулил:

– Ну, еще бы! И работу найдешь для Малли и для Динкля и для себя уроки. Какое вам дело до старика? А кто помогал тебе все это время? Этот жалкий Бук, что ли?

Старик даже подмигнул ему. Бальрих бледный, дрожа от гнева, едва сдерживался.

– Сядь и успокойся, - сказал старик и выполз из постели, причем оказалось, что он даже не раздевался. Геллерт свесил длинные ноги, старческое личико в лиловых морщинах вдруг оживилось, и он заявил с хитринкой:

– На мой век еще найдутся добрые люди и кроме вас! Старине Геллерту стоит только подмахнуть свое имя, и у него будут деньжата до конца его дней.

Сжав кулаки, Бальрих уже ринулся вперед. Старик хотел было снова скользнуть под перину, но Бальрих схватил его за плечи и стал трясти.

– Ну, что ж, иди! Предай нас! Продай Геслингу наши права! Выдай их, твоих товарищей - рабочих, и проваливай с деньгами, которые добыты их потом и кровью!

– За собой лучше смотри!
– задыхаясь, вопил Геллерт.
– Если я богу душу отдам, вам-то какой прок?

Бальрих оттолкнул его, оба стали приводить себя в порядок. Старик, охая, продолжал:

– И Бук, и Клинкорум, и все эти господа только и жаждут насолить Геслингу. Не прикидывайся дурачком, - это они хотят, чтобы ты сделался адвокатом. Но если умрет старый Геллерт, а вместе с ним и его права, - на что вам тогда адвокат?

Бальрих сдался. Да, старик прав. Он впервые это признал. Раздавленный жестокой истиной, Бальрих попятился к двери, как вдруг она, словно под напором бури, широко распахнулась, на пороге показались Гербесдерфер и Польстер. Они явились сюда в надежде застать Бальриха врасплох; они уже слышали про семейный скандал у Динклей: дети разболтали о нем во дворе.

– А Динкль!..
– заскулила Малли в новом приступе отчаяния, - он убьет меня, если узнает!

Ей хотелось излить свое горе перед гостями и найти у них утешение, но Геллерт, почувствовав себя снова хозяином положения, выгнал ее из комнаты.

Не успев войти, Гербесдерфер спросил:

– Что же теперь будет?

Бальрих, засунув руки в карманы, прислонился к двери. Он устало спросил:

– С кем?

Гербесдерфер подскочил к нему:

– С нами! С нашими правами!

Бальрих исподлобья уставился на него. Польстер, стоявший перед ним, с обычным для него выражением собственного достоинства, степенно и твердо возразил:

– Какие там права! Люди это люди. Как постелешь, так и поспишь.

– Совершенно верно, - язвительно заметил Бальрих и при этом вспомнил о жене Польстера.

Но Гербесдерфер не отступал. Глаза его за круглыми очками все так же горели фанатизмом:

– Ты должен действовать! Все твои приверженцы отпали! Они уже не видят впереди ничего, кроме горя и нужды. Зачем же ты их растравил?

Бальрих язвительно заметил:

– А участие в прибылях?

– Вернейшее средство, - подхватил Польстер и повторил на память директорское объявление; затем принялся разъяснять его выгоды.

– Это все равно как если бы у каждого из нас было собственное маленькое предприятие, и притом мы бы не несли никакой ответственности за него.

– Все это иллюзии!
– сказал Бальрих.

– Пусть... Если бы даже... ни один из нас не нес ответственности, начал Гербесдерфер, запинаясь от негодования, - но ты, Бальрих, ответишь! Что ж, так и будет дальше - этот обман и грязь вокруг нас? Нет, тогда... Он уставился на Бальриха и, снова запнувшись, с трудом докончил: - Тогда тебе остается только одно - поджечь фабрику.