А среди пыли брел рабочий Бальрих и нес сестру, отяжелевшие руки которой обвили его шею. Засыпая, она шептала брату:

– Карл, родной мой, ничто не спасет нас! Нам все равно погибать.

Праздник в Гаузенфельде продолжался уже при огнях. По пустынным лестницам их корпуса Бальрих незаметно пронес Лени и за перегородкой опустил ее на кровать. Она вздохнула во сне. Он не решался снять туфли с ее ног, плясавших сегодня "вокруг всего света". Но на их запыленной коже остался след его губ.

В дверях стояла Тильда, как всегда, она кралась за ним, как всегда, молилась за него. В ушах же Бальриха еще звучали слова сестры: "Нам все равно погибать", и он обнял Тильду.

– Разве ты еще любишь меня?
– спросила Тильда.

– Да, конечно.

И они вышли в ночь. Из-за туч пробился мягкий свет луны.

VI

НЕ УХОДИ!

Что делать? Считать себя уволенным? Едва ли! Пусть даже Геслинг решил вычеркнуть из памяти письмо отца и плюнуть на все угрозы, - остаются же еще рабочие. "А они не за хозяина, они за меня. И то, что я им обещаю, этого он дать не может".

Только наутро Бальрих, наконец, успокоился и хотел было приняться за работу, но тут в дверях показался адвокат Бук. Бальрих даже не встал.

– Я вижу, вы удивлены, - сказал Бук и сел на кровать.
– Напрасно вы удивляетесь. Я всегда говорил вам, что не рожден быть мучеником.

Он сидел развалившись, с развязностью старого бонвивана. Бальрих держался натянуто.

– Ваш образ действий мне претит, - сказал он.

Бук мягко возразил:

– Но вы знаете о нем только с моих слов.

– Что толку - знать! Вы должны стать лучше!
– сказал рабочий, а у гостя вдруг пропала охота улыбаться. Потупив глаза, он вполголоса проговорил:

– Я хотел посоветовать вам немедленно уехать отсюда, и со всей вашей родней.

– Благодарю за совет. Я сам все обдумал. Что он может сделать со мной? Стачка ему обеспечена, если не кое-что похуже.

Бук покачал головой, но как-то с опаской, будто за ним подглядывали.

– Геслинг что-то задумал, - сказал он вполголоса, посматривая на дверь, - он сумеет одурачить рабочих, хотя бы на ближайшее время. Но ваш час еще пробьет. И даже очень скоро. Стоит рабочим пронюхать о той пакости, которую он готовит, А пока вам остается только стратегическое отступление.

Бальрих, насупившись, долго рассматривал гостя.

– А кто мне поручится, - сказал он, наконец, и многозначительно промолчал, - что не директор подослал вас ко мне?

Бук опустил глаза, некоторое время созерцая свои колени, потом вздохнул и поднялся.

– Ну, раз так, ничего не поделаешь.
– И направился к выходу.

Однако Бальрих вернул его.

– Нет, я не считаю вас способным на это.
– И резко добавил: - Значит, я должен убраться сам, покуда меня не выгнали?

– И со всей вашей родней, - добавил Бук.
– Геслинг уже вчера потребовал, чтобы ему назвали всех ваших родственников, ваших двух братьев, обеих сестер, зятя с семьей и стариков - Динкля и Геллерта. Исключение сделано только для родных вашего свояка.

– Для Польстеров? Верно, ради инспектора Зальцмана, с которым она сейчас путается?

– Вот видите, как награждается добродетель, - заметил Бук, впадая в шутливый тон, но тут же сказал серьезно: - Всем вам надо жить, а это будет трудновато, особенно если вы будете учиться. На меня вы, к сожалению, уже не сможете рассчитывать.

– Я далек от этого, - пробормотал Бальрих.

Бук не преминул тут же заявить, что отныне будет лишен возможности тайком от Геслинга помогать ему.

– Ведь моя трусость вам известна, - насмешливо сказал адвокат и удалился.

Бальрих подумал: "Ему, верно, и в голову не пришло, что его могли здесь увидеть". Затем разбудил младших братьев: пусть собираются; потом отправился к Динклям:

– Мы уволены, надо уходить отсюда.

Малли заплакала навзрыд.

Динкль грозно выставил вперед ногу и заявил:

– Это мы еще посмотрим!

– Где Лени?
– спросил брат. С первых же слов, сказанных Буком, Бальриха мучила только одна мысль: "Что будет с Лени?" Она еще спала. Он вздохнул с облегчением, как будто Лени могла уже узнать о случившемся и сделать то, чего он так боялся, - боялся больше всего на свете.

Что касается Динкля, то он был глубоко убежден в правоте своего дела. Пусть Геслинг еще какое-то время издевается над нами, так или иначе его время прошло и Гаузенфельд станет нашим. А то, что он выгоняет нас на улицу, только показывает, как он напуган.