Принц подумал это и взял Легконожку за руки, и руки ее стали дрожать, как листья на ветру.
– Тебе холодно?
– спросил принц. Она ничего не ответила, но лицо ее загорелось, как заря на море.

– Тебе жарко?

– Нет, нет, сейчас пройдет, - сказала Легконожка и улыбнулась своей счастливой улыбкой, и тут уж принцу стало сначала холодно, а потом жарко. Во всяком случае, не скучно! Нет, эту девушку он отпускать не хотел!

И он повел ее по дворцу. И глаза ее так разгорелись при виде всей этой красоты, что принцу показалось, что наконец-то наступил самый настоящий праздник. А когда они пришли в комнату детских игрушек, Легконожка заплакала от счастья.

– И это все твое?

– Конечно, - ответил принц.

– И ты с этим делаешь вес, что хочешь?

– Конечно, - сказал он опять, а про себя подумал, что он, собственно, ничего не хочет с этим делать, и даже смотрит на это только тогда, когда показывает кому-нибудь.

– Ну да, - сказала Легконожка, - настоящий принц это тот, кому это все принадлежит.

– Конечно, - кивнул принц, тут уже вполне искренне. Но вот тут-то, пожалуй, и началось это странное: то, что оба они говорят одно и то же, а подразумевают совсем разное. Легконожка думала, что настоящий принц - это что-то вроде волшебника, который вынимает все необыкновенное и прекрасное прямо из карманов, что оно словно растет на нем, как яблоки на дереве! Сам прекрасный, потому вокруг все прекрасное.

Ну, а принц думал точно то, что было сказано: настоящий принц тот, кому все это принадлежит.

Поэтому Легконожку от слов "настоящий принц" бросало в жар и в холод, а принца... Принц просто приосанивался и довольно улыбался. Вообще-то, когда он был один, эти слова - "настоящий принц" - не значили ровно ничего, кроме скуки, но зато произнесенные при других людях, они значили очень много. И поэтому принц терпеть не мог оставаться один. Ему надо было, чтобы вес время рядом были люди, и притом почти все время новые, которые в первый раз слышат, что он настоящий принц. Ему это было надо, чтобы самому почаще удостоверяться в том, что он настоящий принц.

Никто никогда не оспаривал его звания, но почему-то ему все время надо было удостоверяться в этом. Может быть, чтобы чуть меньше скучать, или просто чуть чаще забывать, что он смертельно скучает. Особенно он любил общество новых девушек. Было таким наслаждением смотреть, как они трепещут и замирают при словах "настоящий принц". А потом, когда они привыкали к этим словам, с ними случалось то же, что со всеми игрушками и картинами и драгоценными камнями, - он на них больше не смотрел.

– Ты настоящий принц, значит тебе надо настоящую принцессу, - сказала Легконожка, - а я простая девушка... Я пойду...
– ив глазах ее повисли две капельки.

Тогда принц чуть наклонился, поцеловал ее сначала в одну капельку, потом в другую и сказал:

– Мне совсем не обязательна настоящая принцесса. Вполне достаточно того, что я настоящий принц. И тебе совсем незачем уходить.

Что случилось с ногами Легконожки? Почему они вдруг так отяжелели? Или это счастье так придавило их своей тяжестью, что они совершенно перестали ей подчиняться?

– Там, на берегу моря, мой дом, и меня там ждут, - сказала она, вернее, это сказали только ее губы, а ноги не сделали ни шагу.
– Там, на берегу моря, сейчас закат, - сказало ее сердце, а ноги опять не сделали ни шагу.

– Мы скоро пойдем с тобой вместе туда, на берег моря, - сказала она принцу и больше уже не спорила со своими ногами, которые не могли сделать ни шагу.
– Скоро, скоро... .

– Да, да, - сказал принц.
– Да, да.

Так это началось.

Она стала жить во дворце. И день, и другой, и еще, и еще. Она проходила по прекрасным залам, от которых вздрагивало сердце и широко раскрывались руки, но мимо, мимо, в зал, где были игрушки. Здесь она останавливалась. Надолго. Очень надолго. Ей казалось, что она видит то, что слышала от моря; ей казалось, что море лепит одну за другой сказки, и надо только угадать, из какой сказки эта игрушка, и из какой - та. И если угадать, то сказки составлялись сами собой, одна сказка за другой, и вот тогда-то она и взлетала и летала по залам, и сверкала, как все драгоценные камни, и кружилась. И принц летал и сверкал вместе с ней. И день, и другой, и еще, и еще... Но... все-таки, сколько же можно? Не без конца же?

– Как не без конца? А разве бывают концы?

– Конечно, бывают. У всего бывает конец. И всему бывает конец.

– Неправда. У моря нет конца.

– Ну, мало ли что море, а мы люди...

Это принц говорил про себя. А когда она смотрела на него, он старался загнать эти мысли подальше, чтобы они не выглядывали, и она бы ничего не замечала. Но однажды он не успел их спрятать. Она слишком быстро оглянулась на него и застала врасплох, когда он зевал. Зе-вал?! Вот здесь, когда у нее только что на глазах составлялась сказка?! Зе-вал, когда такое рядом?

– Зевал, ну да, ну и что? Неужели человеку зевнуть нельзя? Неужели человек заскучать не может?

– Скучать? Как это - скучать?

– Ну, очень просто. Ведь все это я уже видел, все это уже было.

– Ну да, конечно, было, ну и что?

Вот тут-то и выяснилось, что говорили они одно и то же, но это значило совершенно разное. И никак, никак невозможно друг другу объяснить... Какая тяжесть придавила Легконожку... Казалось, еще немножко, и она сломается под этой тяжестью. Так было день, и другой, и еще... А потом она вдруг сказала: