– Моя дочэшка дорогая, какая же ты худющая!

Мать заглядывала Любке в лицо с такой ненасытной жадностью, и нежностью, и тревогой. И правда, куда подевалась розовая, девическая Любашкина свежесть? И глаза сделались темнее и выразительней. Такою сестра даже больше понравилась Анюте. И недаром крестная все приговаривала:

– Вылитый батька! Она вот с таких пор была Колина дочка...

Они колготились вокруг Любки, теребили ее со всех сторон, а она стояла у дверей пуньки как потерянная. И как они не догадались! Сами-то давно привыкли к своему пожарищу, а у бедной Любаши не было времени, чтобы поверить собственным глазам.

Анюта с матерью обняли ее и повели в землянку. А Настя с Витькой потащили следом две тяжелые сумки. Любаша их перевязала веревкой и перебросила через плечо, чтобы легче было нести от станции. Настя даже поворчала, чем это она ухитрилась набить две такие сумищи.

Дорогая гостья испуганно оглядела их новое жилище, присела на сундук и уронила руки на колени. А мать с Настей были так горды, что она не застала их врасплох. Во-первых, они разжились керосином и уже третий день сидели не с лучиной, а с керосиновой лампой. Во-вторых, как чуяли, утром сварили юшку, любимую Любашину похлебку. Да еще и с мясом.

И только Анюта видела, что сестра никак не может опомниться. Рассеянно поворошила ложкой в миске, похвалила похлебку и вдруг сказала:

– Жалко дома...

И голос у нее охрип. Анюта чуть не заплакала. Но больше Любаша никогда не вспоминала про дом и другим не позволяла. Такая она была - стойкая, не умела долго горевать. Скомандовала Витьке вынимать гостинцы из сумок. Витька радостно бросился. Все повеселели, глядя, как он с торжественным видом достал сначала две буханки хлеба.

– Ой, как я соскучилась по городскому хлебу!
– вскричала Настя. Сашка, ты тоже любишь городской хлебушек, не то что наш - мокрый.

– А я каждый день мечтала о нашем, деревенском, - призналась Любка.

Витька нашел леденцы в жестяной коробочке и надолго застыл, держа ее в руках. Про мармелад в промасленной бумажке Анюта подумала - трофейный. Немцы ели такой мармелад, кромсая его на кусочки. Он совсем невкусный, как будто из брюквы сварили и сахару пожалели положить. Но вот и ошиблась: мармелад оказался нашим, яблочным и очень сладким.

– Мы не голодаем, - устало говорила Любаша, вместе с Витькой извлекая из другой сумки пакеты с сахаром, солью и пшеном.
– Паек получали и при кухне кормились. Но замучилась я на этом поезде, хочу уходить. Обещали устроить в детский сад или в ресторан официанткой.

– Что ты, дочушка!
– испугалась мамка.
– в эти официантки идут совсем пропащие.

Крестная глядела-глядела на Любку во все глаза и наконец не выдержала:

– Что ж ты нас томишь, Любанчик! За кого ты замуж собираешься? Ничего не написала, мы тут все извелись: что за женишок, где ты его спроворила?

– Я уже два месяца как замужем, Настя.

– А Божа мой, Люба!
– ахнула мать.

– За очень хорошим человеком, мама!
– раздельно, чуть ли не по складам произнесла Любка.

Она это так убедительно сказала, что они сразу поверили: Любаша не могла выйти за кого зря, она выбрала человека надежного и верного. Правда, ему уже тридцать лет, по их деревенским меркам староват. Но в городе это еще парень неженатый.

– А почему его в армию не забрали?
– расспрашивала Настя.

– У него сердце больное.

Мать с Настей переглянулись и пригорюнились. Разве такой жених достался бы их Любаше, если бы не война. Теперь кумушки деревенские языки поточат: девка-то Колобченкова вышла за перестарка, да еще хворого, говорят, не жилец, зато у него свой дом в Калуге и специальность хорошая - машинист.

Любка, словно читая их мысли, насмешливо улыбалась. Погрустив, мать рассудила правильно:

– Моя милая дочушка, все хорошо, что хорошо. Ты давно живешь своим разумом. А что мы можем тебе присоветовать? Мы люди отжившие, у нас все было не так...

Настя даже самовар поставила, впервые после возвращения на пожарище. Пили настоящий чай с сахаром, а не траву, заваренную в ковшике. От тихих домашних разговоров и от самовара стало так уютно и хорошо. Ненадолго Анюте показалось, что они сидят и беседуют в придельчике или на кухне. И матери с Настей, разомлевшим, как после бани, то же самое почудилось, иначе с чего вдруг они обе разулыбались и глаза у них сделались мечтательными. Анюта уж стала забывать, когда в последний раз видела мамкину улыбку.