Прошло наше войско, чуть развиднелось от пыли, и подводы заскрипели дальше. Что делать, в обыденной жизни все так некрасиво, непразднично. Анюта давно с этим смирилась. Можно закрыть глаза и домечтать, принарядить и осчастливить обыкновенное. Главное-то сбылось!

Мать с крестной Настей брели притихшие и разочарованные. Они, оказывается, все глаза проглядели, думали своих мужиков в этой колонне повстречать. Домна над ними посмеялась: "Чего захотели! Сейчас прямо все дубровские мужики мимо вас промаршируют!" Зато теперь со дня на день можно ожидать вестей, почтарка появится, письма понесет. Два года они не получали весточек - ни от отца, ни от Ваньки, ни от Любки. И если так шибко немца погонят, то через две-три недели война кончится. От таких разговоров женщины снова повеселели.

Анюта с удовольствием послушала, потом закрыла глаза. Особенно сладко было помечтать о том, как они с Витькой будут стеречь на дороге батю, именно в том месте у Прилеп, где он велел им встречать. Но дорога то и дело отвлекала. Сначала завиднелся обугленный немецкий фургон. Его столкнули на обочину, чтобы не мешал, и он покорно завалился на бок. А вокруг фургона по всему полю рассеяны зеленые бугорки.

– Мертвяки, мертвяки!
– закричал Витька и побежал поближе к обочине поглядеть.

У Анюты сердце екнуло. Когда Феденька, прикорнувший у нее под боком, поднял головку, она ему быстро прикрыла глаза ладонью: "Не гляди!"

Проехали это страшное место, поднялись на гору. Сейчас откроется Андреевка. Хорошая деревня, в прошлый раз Анюта долго ею любовалась. На пологих зеленых холмах рассыпались аккуратные хатки с огородами и садами. Нестройные улочки Андреевки то взмывали вверх, то сбегали к дороге. А между ними петляла речушка, такая быстрая, озорная. Через нее два мостика переброшены. Говорят, каждую весну речушка как разбурлится и мосты смывает. Андреевцы терпеливо строят новые. Чудная деревня.

Глянули - и оторопели. Даже лошадь встала как вкопанная. Вместо хат одни печки остались. Эти печки, словно гуси, жалобно и сиротливо тянули длинные шеи к небу. На черных пожарищах мелькали белые платки - копошились бабы. Чего они там искали?

– Где им было уцелеть! Две ночи подряд лупили из пушек...
– сказал Домнин батька.

Медленно и осторожно, как на похоронах, проехали они мимо Андреевки. Возле ближней к дороге хаты раскланялись со старушкой. Эта старушка, с черным, как головешка, лицом, только что отыскала на своем пожарище чугунок, бережно отерла его тряпкой и положила в кучу. Куча выросла немалая. Глазастая Домна углядела там и сковородку, и скобы дверные, и целую гору гвоздей. Анюте больше всего стало жалко мостиков. Такие игрушечные, затейливые мостики умели строить андреевские мужики. И мостики сгорели.

– А семь хат стоят, видали за речкой?
– подсчитывали на ходу бабы.
– И школа вроде цела, крыша торчит...

Как ни спешили доехать побыстрее, пришлось сделать остановку: коровы отстали, надо было скотину напоить и дать чуть передохнуть. Самое удобное местечко - у ручья, за Андреевкой. Но, не сговариваясь, проскрипели еще порядочно: мочи не было видеть эти трубы и загадывать худое...

У моста через Десенку хорошие полянки, зато берег крутой. Крестная с Домной взяли ведра и заскользили к воде. Не спеша принесли полные ведра, надо идти еще. А мать извелась, собралась бежать одна. Настя ей сердито кричала:

– Сашка, не егози! Если наши хаты сгорели, то и дымом не пахнет.

Лучше бы она молчала. У матери сразу плечи опустились. Тяжелее камня придавили ее эти слова. И голодаевцы примолкли. А ведь это правда. Не от страха, а из суеверия никто не решался об этом говорить, только Настя выпалила, не подумавши.

Оставшуюся дорогу все молчали. Картины по сторонам были невеселые. Ковчежки проехали - одни трубы торчат. Дворики раньше вдоль берега ровно, как по ниточке, тянулись - нет больше деревни Дворики. А от Козловки и труб не осталось. Немцам не понадобилось ее сжигать, "Катюша" в пыль разнесла и сотню дворов, и школу, и конюшни. Только маленькие хуторки уцелели, припрятанные в перелесках и на проселках.

Когда въехали в Дубровку, Анюта закрыла глаза. Она ведь знала, что увидит. Если бы можно было еще и не слышать... Но Анюта слышала, как подъехали ко двору, как выгружали узлы. Домна с крестной помогли ей сползти с телеги, дальше она сама пошла. Часть забора и ворота почему-то уцелели, а за забором... ей показалось, что попала она в какую-то страшную чудь. Эта чудь была пожарищем - черным, корявым, обглоданным. Вместо веселого амбарчика с резными карнизами торчали обгорелые пеньки. Не было пуньки, сарая для дров, а вместо дома стояли черные стены. Спустя пять, десять, двадцать лет мать с гордостью вспоминала:

– Вот какой был дом: сгорел, а стены стояли! Дед Хромыленок говорил, целый день горел, до поздней ночи, весь прозрачный стал от огня, а не рухнул!

– Чудеса, чудеса!
– соглашалась крестная.
– Не сравнить с моей развалюхой. Я еще помню, какой отборный лес привезли для вашего дома, как бревна смолили. Дед Бегунок, Коля со своим батькой и братьями все делали на совесть, для себя. Две хаты, большая и маленькая, две печки, сенцы, кладовая. А половицы и лавки по стенам были вот такие, вдвоем можно было лечь на ту лавку. Всего-то он и пожил лет двадцать, этот дом, а должен был простоять двести. Поэтому и сопротивлялся изо всех сил, от обиды.