Вовсю слепило холодное и бесполезное осеннее солнце, как лампочка под потолком - светит, но не греет. Анюта щурила глаза и куталась в тулуп. За ночь она озябла и теперь думала: сколько дней еще придется просыпаться под открытым небом? где они перезимуют?

Крестная с Витькой сидели, нахохлившись, у таганка, вкусный дымок стелился по огороду.

– Ну куда ты сегодня, Вить, пойдешь в раздобытки?
– спрашивала крестная.

– Сбегаем с ребятами за Козловку, там машин много подбитых. Может, чего подберем.

Настя заварила травы для Анюты и сама засобиралась.

– Старух своих проведаю в Голодаевке, целы они ай не, - говорила крестная.
– А ты лежи, не вставай!

Заглядывали на их пожарище соседки - одна, другая. Зашел поздороваться дед Хромыленок и поковылял дальше по деревне. У него всегда было много дел. А бабы бродили неприкаянные и растерянные, как будто у соседей и родни надеялись найти ответ, как жить дальше, что делать. И ответ, как ни странно, находили всем миром, сообща.

Соседка Катя рассказала, что в Козловке уже начали рыть себе землянки. Даже картошку отложили на потом, прежде надо крышу над головой сообразить. Народ уже пошел к ним перенимать опыт. Спорят, надо ли настилать пол в землянках или так можно жить. Кто плетет ивняк - стены обкладывать; кто говорит, нельзя ивняком, песок будет сыпаться, надо жердями или досками укреплять.

– Сбегаем! Сегодня же и сбегаем поглядеть!
– обрадовалась крестная. Козлы - молодцы, у них такие вострые, придумливые бабы. И старики хозяева.

Анюта улыбнулась. Давно ли Настя ругательски ругала бедных "козлов": и прижимистые они, и жестокосердные, и кичливые. А теперь так нахваливает, как будто дубровские старики и бабы и в подметки "козлам" не годятся.

Крестная проводила Катю до ворот, единственного уцелевшего строения на их дворе. И хотя стояли они далеко, Анюта слышала, как крестная жаловалась:

– Надо еще коров определить на зиму, с собой их в землянку не потащишь. А у нас, Катя, горе такое! Анютка обезножела...

– Бедный дитенок! Испугалась сильно, это бывает. Свезите ее в Мокрое к бабке. Бабка сильная, отчитает ее, водицей отпоит, - утешала соседка.

– Да вот, побежала Сашка в Мокрое на почту. Может, поспрашивает про бабку, жива ли она, не померла. Она еще до войны еле дыхала.

– Эта знахарка вечная, Настя.

Услыхав это, Анюта твердо решила, что нынче встанет и будет приучать свои ноги снова ходить. Оставшись одна на дворе, она тут же отбросила тяжелый тулуп и поднялась. Ноги не совсем отказали, все же держали ее. Она осторожно ступила раз, другой. И вдруг ноги помимо воли повели к сгоревшему дому.

Анюта села на краешек кирпичного фундамента и тихонько поплакала. И сразу стало легче, как будто часть своей тоски она выплакала и забыла. Кирпичи еще были теплые, не успели остыть. Или ей показалось.

Прошло еще два-три дня. Анюта уже спокойно спала под тулупом на соломе, не пугалась, если вдруг гармошка взрыдает у комендатуры, или луна выплывет и настырно уставится прямо в глаза, или собаки истошно залают где-то в Прилепах.

За эти дни столько всего случилось! Пока война не откатилась дальше на запад, пока стояли наши части, жизнь в тихих деревеньках текла вдвое быстрее обыкновенного. На другой день после их возвращения прибыла похоронная команда; быстро собрали по полям наших солдатиков побитых и похоронили в братской могиле рядом со школой. Вечером был там митинг, понаехало начальство из Мокрого, речи говорили, бабы плакали. Потом как ударили из автоматов!

В это время мать с Настей рыли картошку, а Анюта возле костра варила кулеш. Они все пообмирали, услыхав автоматные очереди. Хорошо, старичок сосед им объяснил, что это салют. Слава Богу, эта была последняя стрельба в их жизни.

На другое утро похоронная команда отбыла дальше, вслед за нашими войсками. Много было работы у этой команды. Так много, что немцев они не прибирали, только своих. Бабы даже зароптали: как же так, погода стоит теплая, еще день-другой - и дух пойдет смрадный.

Не было еще у них никакого своего начальства - председателя, бригадиров, которые посылали бы колхозников по нарядам. Словно на время о них забыли, пока они сами собой на ноги не встанут. Но один мокровский начальник им все же приказал немцев похоронить. Это и зачтется им как первый колхозный наряд.

Два года назад, когда немцы три дня брали Козловку и никак не могли взять, много наших солдат осталось лежать по полям. И тогда дед Хромыленок сказал: "Бабы, кто же их приберет, если не мы? Наши ведь солдатики". Всю ночь они собирали мертвых, за старыми колхозными конюшнями вырыли две могилы. В одну положили сорок человек, в другую - пятьдесят. Дед Хромыленок считал, а бабы быстро со счета сбились. С тех пор деда стали называть Похоронщиком, но он не обижался.