– Тебе говорят, холодно. В дверь дует.

Отодзи неловко усмехнулся и закрыл дверь.

– Ото-сан!

– Что?

– Я пошутила.
– Сима отвела глаза.
– Можешь не закрывать.

И, покраснев, она продолжала молча мыться под его пристальным взглядом, как будто была одна в ванной.

Вечером Сима нагрела на печке воду в тазу, отнесла таз в комнату и обтерла Отодзи мокрым полотенцем. Было холодно, и поэтому она проделала все это быстро. Отодзи остался недоволен.

– Что ты так спешишь?

– Но тебе нельзя охлаждаться.

– В больнице ты была более внимательна и обтирала медленнее.

– Тогда, может, вернемся в больницу? Отодзи молча глядел в потолок.

– Если бы можно было вернуться... Они убежали из больницы.

– Ладно, здесь останемся.
– Отодзи вздохнул.

IV

Когда у Отодзи обнаружили плеврит, из хирургического отделения его перевели в туберкулезное. Сима и в голову не пришло, что это был сын пьянчужки пкити. Отодзи сразу же узнал Сима - видел ее и после смерти отца. Сима с тех пор не приходилось встречаться с Отодзи, и она, естественно, не обратила внимания на возмужавшего юношу.

Она не только не узнала его в лицо, ей ничего не сказало и его имя. Помнила, что пкити звался Тэрада, но, что Отодзи и есть тот самый Ото, его сын, и не подумала.

Отодзи с первого взгляда показалось, что перед ним Сима, но от неожиданности он никак не мог поверить, что это и вправду девушка из харчевни "Масутоку". Он не предполагал, что Сима может стать сестрой в военном госпитале. Ему и во сне не могла присниться такая встреча. "Уж не обознался ли я, может, это вовсе и не она?" - думал он.

Сначала Отодзи лежал в большой палате, где стояло пятнадцать коек, и он спросил ефрейтора с соседней койки, как зовут сестру, так похожую на Сима.

– А ты приметлив, - ухмыльнулся ефрейтор.
– Этого ангела зовут Масумото.

Отодзи опять удивился. Это была фамилия Сима.

Сердце Отодзи наполнилось нежностью. Встретить в армии земляка всегда радостно, а тут, когда болен и одинок, еще приятнее. Отодзи даже прослезился от волнения. Но, хотя грудь его распирало от нежности, он не мог решиться заговорить с девушкой. Не мог, потому что Сима не узнала его с самого начала и к тому же она в своем белоснежном халате, ладно

162

облегавшем ее фигурку, казалась такой ослепительно красивой, что он смущался и отводил глаза всякий раз, когда видел ее.

Да и связывало их только то, что когда-то, лет двадцать назад, отец его захаживал выпить в харчевню "Масутоку".

Раз в неделю сестры приходили в палату обтирать больных. Отодзи молил бога, чтобы не попасть к Сима. И если случалось все же, что это делала Сима, его охватывала дрожь.

– Холодно?
– спрашивала Сима.

– Нет, не холодно.

– Расслабьтесь, чувствуйте себя свободней, - говорила она.

– Хорошо, я постараюсь, - отвечал Отодзи.

Сима видела в Отодзи просто молоденького солдатика, такого же, как все, но состояние его здоровья внушало ей серьезные опасения. В правом легком Отодзи стремительно развивалась большая каверна.

Когда в январе Отодзи шел по коридору из уборной, у него хлынула горлом кровь. В ту ночь как раз дежурила Сима, и она, заметив, что сгусток спекшейся крови застрял у него в горле, подбежала и вытащила его пальцами. Отодзи сразу же перевели в отдельную палату.

На другой день вечером, когда она сидела у его постели, он вдруг открыл глаза и, глядя в потолок, спросил хриплым голосом:

– Отправили вторую телеграмму?

Телеграммы отправляли родственникам в случае тяжелого состояния больных. Первая сообщала о болезни, вторая о критическом состоянии, третья о смерти.

– Вам нельзя говорить, - сказала Сима. Он взглянул ей в лицо, увлажнившиеся веки его дрожали, но в глазах появилась решительность.

– Сима-сан из харчевни "Масутоку"?

Он сказал это чуть слышно, но Сима вздрогнула от неожиданности.

– Вы...

– Мой отец частенько засиживался у вас. Я Ото, сын пьяницы пкити.

Сима невольно вскрикнула и поспешно закрыла рот руками.

– Нельзя! Вам нельзя говорить!
– остановила она его. Сердце ее сильно стучало.

Кровохарканье прекратилось само собой. Несколько дней спустя Сима сказала:

– Вот уж я удивилась! Ты что, давно уже узнал меня?

Отодзи кивнул.

– Тогда почему не сказал? Почему молчал так долго?