В это время под окнами веранды захрустел песок. Наконец-то явилась запоздавшая Верочка. Красивая девушка в красивом, ярком платье, она шла, потряхивая пучком волос, туго стянутых на затылке.

– А это кто?
– взглянул через стекло Наматов.

– Наша соседка, знакомая, - сказал Бергер.

– Жаль, что она раньше не пришла, - улыбнулся Наматов.
– Мы бы и ее сняли.

– Я тоже так считал, что ее можно снять. Но вот видите, она опоздала, огорчился Бергер. И повернулся к Верочке.
– Заходи, заходи, хотя и с опозданием.

Режиссер привстал из-за стола, протянул ей, как подарок, пухлую руку, произнес неизменное: "Илья Наматов, режиссер" - и снова грузно сел на плетеный стул.

Марья Ивановна принесла из кухни еще одну тарелку, нож и вилку. Верочка принужденно присела к столу.

На столе стояли коньяк и маленькие рюмочки для коньяка. Бергер заботливо наполнил рюмочки.

– Нет, вы уж разрешите, я сам, - взял у него из рук бутылку Наматов. Я из рюмочек не привык. Фронтовая привычка. Законные сто грамм. Отодвинул рюмочку, придвинул стакан, налил полстакана.
– Выпью и больше не буду. Больше не требуется.

Выкатив маслянисто-черные глаза, он глядел теперь прямо на Верочку, отчего у нее проходила по телу легкая дрожь и она старалась смотреть в тарелку. Он глядел на девушку, словно хотел спросить ее о чем-то, и одновременно забрасывал в рот салат и куски яичницы, редиску и хлеб. Видно было, что грузное его тело нуждается для жизнедеятельности в громадном количестве пищи и процесс насыщения может продолжаться очень долго.

Сообразив это, Марья Ивановна снова ушла на кухню, чтобы изжарить еще сковородку яичницы, и добавить салата и подумать, что еще можно поставить на стол.

Вернувшись из кухни, она увидела, что режиссер, обещавший больше не пить, снова налил себе полстакана, и услышала его грустные слова:

– Вот так езжу по городам и селам, снимаю людей, прославляю людей. А уж про меня самого никто, наверно, никогда не напишет. Хотя жизнь моя - это, может быть, захватывающий кинофильм и роман с трагическими эпизодами...

Петя, помощник режиссера, тихий человек, придвинулся к Бергеру и прошептал на ухо:

– Вы ему больше не наливайте.

– А я и не наливаю, - шепотом же ответил Бергер. И, желая быть вежливым и гостеприимным, спросил вдруг замолчавшего режиссера: - Вы, что же, на фронте были?

– Я везде был, везде, - произнес Наматов. И в голосе его усилились грустные нотки. И глаза, большие, черно-маслянистые, чуть увлажнились. Не только на фронте, но и там, где, пожалуй, пострашнее фронта...

– Расскажите что-нибудь, - попросила Верочка, осмелев. И кокетливо взмахнула пучком волос на затылке.

А Бергер наклонился к Пете и спросил шепотом, кивнув на режиссера:

– Что же он может сделать, если еще выпьет?..

– Уснет, - сказал Петя.
– Даю слово, уснет. Тут же...

– Ну, это ничего, - улыбнулся Бергер.
– Это не страшно. Пусть в таком случае выпивает. Лишь бы не было скандала. У вас же с собой, как я понимаю, ценная аппаратура.

Наматов поднял стакан, поглядел на золотистого цвета напиток, раздумывая, и не выпил, а выплеснул его в широко открытый рот, будто у него пожар там, внутри.

– Мне не забыть один день моей жизни, вернее, одну ночь, - произнес он, еще не отдышавшись от выпитого и в упор глядя на Верочку.
– Короче говоря, это было в тысяча девятьсот сорок втором году...

Марья Ивановна вдруг вспомнила, что у нее на плитке яичница, и ушла на кухню.

– Это было за Минском на железнодорожной магистрали, - продолжал Наматов тоном человека, уже не впервые рассказывающего эту историю.
– Мне поручено было взорвать железнодорожную магистраль в трех пунктах. Естественно, что это было нелегкое дело. Вся Белоруссия и самый Минск были уже оккупированы немцами и было уже...

– Марья Ивановна, Марья Ивановна!
– закричал Бергер и на возмущенный взгляд Наматова пояснил: - Мне хотелось бы, чтобы моя теща послушала...

Марья Ивановна явилась с шипящей на сковороде яичницей. Поставила ее перед Наматовым на стол и отошла в сторонку, сказав:

– Кушайте на здоровье.

Наматов отделил ножом кусок яичницы, ножом же вытряхнул его себе на тарелку и на какое-то время снова занялся едой.

– Кушайте, - положила ему еще кусок Марья Ивановна.
– У нас куры свои. Яиц много. Мы не продаем. И, может, выпить еще желаете. Что же вы не наливаете себе?
– Она наполнила его стакан до половины.
– А ты, Бергер, сидишь, как гость, - упрекнула она зятя.
– Налей вот товарищу, - кивнула на Петю.
– И Верочке налей.