— Тебя трудно узнать.

С опаской оглядевшись по сторонам, дон Эпифанио сделал несколько шагов внутрь. Он пристально вглядывался в Тересу, видимо, пытаясь соотнести ее с той женщиной, которую сохранила его память.

— Вы не сильно изменились, — сказала она. — Пожалуй, немного поправились. И поседели.

Она сидела на скамье, рядом с изображением Мальверде, и не двинулась с места, когда вошел дон Эпифанио.

— Ты при оружии? — осторожно спросил он.

— Нет.

— Хорошо. Меня эти сукины дети там, снаружи, обыскали. У меня тоже ничего не было.

Он слегка вздохнул, посмотрел на Мальверде, озаренного дрожащим светом свечей, потом опять на нее.

— Вот видишь… Мне только что исполнилось шестьдесят четыре. Но я не жалуюсь.

Он приблизился почти вплотную, внимательно разглядывая ее сверху вниз. Не изменив позы, она выдержала его взгляд.

— Похоже, дела у тебя все это время шли неплохо, Тересита.

— У вас тоже.

Дон Эпифанио медленно, задумчиво кивнул, потом сел рядом с Тересой. Точно также, как в прошлый раз, с тою лишь разницей, что сейчас у нее в руках не было «дабл-игла».

— Двенадцать лет, верно? Мы с тобой сидели тогда здесь же с пресловутой записной книжкой Блондина…

Он остановился, давая ей возможность дополнить его воспоминания своими. Но Тереса молчала. Подождав пару секунд, дон Эпифанио вынул из нагрудного кармана пиджака гаванскую сигару.

— Я и представить себе не мог, — начал он, снимая бумажное колечко. Но снова умолк, будто вдруг осознав, что вещи, никогда не существовавшие даже в воображении, не имеют значения. — Думаю, мы все тебя недооценили, — сказал он, помолчав. — Твой парень, я сам. Все. — Слова «твой парень» он произнес чуть тише, точно стараясь, чтобы они проскочили среди других незамеченными.

— Может, именно поэтому я до сих пор жива.

Дон Эпифанио обдумал эту мысль, пока с помощью зажигалки раскуривал сигару.

— Это состояние непостоянное, и оно никем не гарантировано, — выдохнул он вместе с первым клубом дыма. — Человек жив до тех пор, пока не перестает быть живым.

Некоторое время оба курили, не глядя друг на друга. Ее сигарета почти дотлела.

— Что ты делаешь во всей этой истории?

Она в последний раз вдохнула дым зажатых в пальцах раскаленных крошек. Потом уронила окурок и аккуратно придавила его ногой.

— Я приехала свести старые счеты, — ответила она. — Больше ничего.

— Счеты, — повторил он. Потом затянулся своей сигарой, а выдохнув, произнес:

— Эти счеты лучше бы оставить как есть.

— Нет, — возразила Тереса. — Нет, если из-за них я плохо сплю.

— Ты от этого ничего не выигрываешь, — сказал дон Эпифанио.

— Что я выигрываю — мое дело.

В наступившем на несколько мгновений молчании было слышно, как потрескивают свечи на алтаре. И стук дождя по крыше часовни. Снаружи по-прежнему бегали синие и красные огни машины федералов.

— Почему ты решила подрубить меня?.. Ведь этим ты играешь на руку моим политическим противникам.

Он выбрал удачный тон, подумала она. Почти таким говорят с теми, к кому привязаны. Немного укора, много обиды и боли. Преданный крестный отец. Раненная в самое сердце дружба. Я никогда не считала его плохим человеком, подумала она. Он часто бывал искренним, может быть, и сейчас тоже.

— Я не знаю, кто ваши противники, и для меня это не имеет значения, — ответила она. — Вы приказали убить Блондина. И Индейца. И Бренду, и малышей.

Раз уж дело дошло до привязанности, вот те, к кому я была привязана. Дон Эпифанио, нахмурившись, рассматривал тлеющий кончик сигары.

— Не знаю, что тебе могли наговорить. И вообще, как бы то ни было, это ведь Синалоа… Ты сама здешняя и знаешь, по каким правилам тут живут.

— По правилам, — медленно проговорила Тереса, — полагается сводить счеты с тем, кто тебе задолжал. — Она сделала паузу и услышала дыхание дона Эпифанио — напряженно слушавшего. — А потом, — добавила она, — вы хотели, чтобы убили и меня.

— Это ложь! — возмущенно воскликнул он. — Ты же была здесь, со мной. Я спас тебе жизнь… Я помог тебе убежать.

— Я говорю не о том времени. А о том, когда вы пожалели об этом.

— В нашем мире, — возразил он, чуть помолчав, — дела очень сложны. — И воззрился на нее, пытаясь оценить эффект своих слов, как врач, наблюдающий за пациентом, принявшим успокоительное. — В любом случае, — прибавил он наконец, — я бы понял, если бы ты хотела свести счеты со мной. Но связываться с гринго и с этими трусами, которые хотят вышвырнуть меня из правительства…