Тереса чуть приподнимается. АК валяется на ступенях крыльца. Очередь, выпущенная из дома, заставляет ее снова вжаться в землю.

— Я не достану.

— Вот беда-то, однако… Мне правда очень жаль.

Она снова смотрит на улицу. За решеткой толпятся люди, воют полицейские сирены. Мужской голос выкрикивает что-то в мегафон, но она не разбирает слов.

Слева, в зарослях, чавкает грязь. Шаги. Вроде бы мелькнула тень. Кто-то пытается обойти их с той стороны.

Надеюсь, вдруг четко возникает в голове мысль, что у этих скотов нет приборов ночного видения.

— Мне нужен «рог», — говорит Тереса.

Поте Гальвес отвечает не сразу. Как будто сперва подумав.

— Я больше не могу стрелять, хозяйка, — отвечает он наконец. — Мочи нет… Но попробовать вам его подкинуть я могу.

— Не пори чепухи. Как только ты высунешься, тебя шлепнут.

— Да мне наплевать. Уж коли пришел конец, так пришел, никуда не денешься.

Еще одна тень, чавканье шагов среди деревьев. Время уходит, понимает Тереса. Еще две минуты, и единственный путь к спасению будет закрыт.

— Поте.

Молчание. Она никогда не называла его так — по имени.

— К вашим услугам.

— Брось мне этот чертов «рог».

Снова молчание. Дождь шлепает по лужам и листьям деревьев. Потом с той стороны крыльца доносится приглушенный голос киллера:

— Для меня было честью знать вас, хозяйка.

— А для меня — тебя.

Это баллада о белом коне, тихонько напевает Потемкин Гальвес. И, слыша эти слова, сопя от ярости и отчаяния, Тереса сжимает «зиг-зауэр», приподнимается и начинает стрелять по дому, чтобы прикрыть своего мужчину. И тогда ночь снова взрывается вспышками, пули щелкают по крыльцу и по стволам деревьев; и она видит, как среди огня поднимается массивный черный силуэт и медленно, отчаянно медленно, хромая, направляется к ней, и пули со всех сторон начинают лететь гуще и одна за другой вонзаются в его тело, раздергивая его, как марионетку, которой ломают суставы, пока он не валится на колени рядом с «козьим рогом». И, уже мертвый, в последней судороге агонии, поднимает автомат за ствол и бросает перед собой — вслепую, туда, где, он еще помнит, должна быть Тереса, — прежде, чем скатиться по ступеням и рухнуть лицом вниз в грязь.

И тогда раздается ее крик. Сволочи, проклятые сволочи, сукины дети, кричит она, и этот вопль разрывает ей внутренности, и она выпускает все оставшиеся патроны в сторону дома, бросает пистолет, подхватывает «козий рог» и бросается, скользя и чавкая в жидкой грязи, к деревьям слева, туда, где скрылись две тени, и кусты хлещут ее по лицу, и слепит льющая с неба вода.

Тень четче остальных, автомат к лицу, короткая очередь, отдача, приклад бьет ее в подбородок. Этого еще не хватало. Вспышки сзади и сбоку, решетка и стена ближе, чем раньше, люди на освещенной улице, голос, неразборчиво громыхающий в мегафоне. Тень исчезла, Тереса бежит, согнувшись, с раскаленным автоматом в руках, видит притаившуюся тень. Тень шевелится, поэтому Тереса, не останавливаясь, выставляет в ее сторону ствол «козьего рога» и делает один выстрел.

Наверняка не получится, едва угасает вспышка, думает она, пригибаясь еще ниже. Наверняка. Сзади опять выстрелы, дзиннн, дзиннн, проносится мимо ее головы.

Она поворачивается, снова нажимает на спусковой крючок, отдача чуть не выбивает чертов «козий рог» у нее из рук, вспышки от собственных выстрелов ослепляют ее, и, ничего не видя, она прыгает в сторону — в тот самый миг, когда чей-то автомат прошивает пулями то место, где она стояла секундой раньше. На тебе, сволочь. Еще одна тень впереди. Топот бегущих ног сзади, за спиной. Тереса и тень стреляют друг в друга в упор, так близко, что в мгновенном сполохе выстрелов она различает усы, вытаращенные глаза, провал открытого рта. Рванувшись вперед, она едва не толкает человека стволом АК, когда он падает на колени среди кустов. Дзиииннн. Новые пули ищут ее, она спотыкается, катится по земле. «Козий рог» клацает: клик, клак. Тереса бросается спиной в грязь и ползет так, отталкиваясь ногами, дождь льется по ее лицу, она давит на рычажок, выдергивает длинный сдвоенный магазин, переворачивает его, мысленно молясь, чтобы он не был чересчур забит грязью. Автомат больно давит ей на живот.

Последние тридцать патронов, думает она, обсасывая те, что выступают из магазина. Вставляет его. Лязг металла. Она с силой передергивает затвор. Снова лязгает металл. И тут от уже близкой решетки до нее доносится восхищенный голос какого-то солдата или полицейского:

— Молодчина!.. Покажите им, как умирает синалоанка!

Тереса оторопело смотрит туда. Не зная, выругаться или рассмеяться. Теперь никто не стреляет. Она переворачивается, становится на колени, потом приподнимается. Выплевывает горькую грязь, отдающую металлом и порохом. Бежит зигзагом между деревьями, но ее ноги слишком громко шлепают по грязи. Сзади снова вспышки и грохот выстрелов. Ей кажется, хоть она и не уверена, что у самой стены скользят новые тени. Она дает по короткой очереди вправо и влево, бормоча: сукины дети, пробегает еще пять или шесть метров и вновь пригибается. Дождь, соприкасаясь с раскаленным стволом «козьего рога», превращается в пар.

Теперь Тереса достаточно близко от стены; она видит, что решетка открыта, различает людей, лежащих или пригнувшихся за автомобилями, и разбирает несущиеся из мегафона слова:

— Сюда, сеньора Мендоса… Бегите сюда… Мы военные Девятой зоны… Мы защитим вас…

Могли бы защитить меня и чуток поближе, думает она. Потому что мне осталось двадцать метров, и они самые длинные в моей жизни. Уверенная, что ей ни за что не преодолеть их, она выпрямляется под дождем и по очереди прощается со старыми призраками, которые столько времени сопровождали ее. Увидимся там, ребята. И напоследок, как «аминь», бормочет про себя: проклятое Синалоа. Очередь вправо, очередь влево.

Потом она стискивает зубы и бросается бежать, спотыкаясь в грязи. Усталая, падает или чуть не падает, но теперь никто не стреляет. Вдруг поняв это, она останавливается, оглядывается и видит сад и дом, погруженные в темноту. Ливень барабанит по грязи у нее под ногами, пока она медленно идет с «козьим рогом» в руке к решетке, к людям, которые смотрят оттуда, к солдатам в блестящих от дождя плащах, к федералам в форме и в штатском, к машинам с всплесками синих и красных огней, к телекамерам, к людям, лежащим на тротуарах, под дождем. К вспышкам фотоаппаратов.