– Ты хоть знаешь свою фамилию?
– интересуется дядя Эдик.

– Да, - сначала отвечаю, потом поправил: - Нет!

– Тебя не поймешь, как и их всех, - говорит.

– Да, - тогда говорю.

– Уже близко вокзал, - дядя остановился.
– Надо еще выпить.

– Тебе нельзя пить, - говорю.
– Ты уже шатаешься.

– Это от вчерашнего, - объясняет, - расшатало.

– Ты совсем медленно идешь, - говорю.
– Мы не успеем на поезд.

– Иди, - подталкивает, - быстрей - и занимай очередь.

Я побежал. Уже светло, и я теперь не боюсь. У вокзала оглянулся. Дядя Эдик стоит у забора. Нет, все-таки идет! Как он шатается! Только почему без моего чемодана? А вон еще кто-то рядом с ним, с чемоданом. Лучше ничего не думать и не оглядываться!

На вокзале полно народу. Подхожу к кассе. Очередь быстро продвигается. Без конца хлопают у входа дверями, и я каждый раз оглядываюсь. Вынул из кармана деньги и считаю. Женщина сзади заглядывает, наклонилась:

– Мальчик, ты тоже за билетом?

– Да.

– У такого маленького - такие деньги?
– изумляется.

– Я большой, - говорю, но она своими нелепыми вопросами отвлекла меня, я сбился со счета и готов был уже расплакаться - тут увидел незнакомого мужчину с моим чемоданом - сразу мне отлегло, а незнакомец сказал:

– Не в эту кассу стоишь.

– Почему?

– Здесь на электричку.

В другой кассе ни одного человека. Наконец и дядя Эдик приплелся. И сразу - к другой.

– Детский - на 7.35.
– Машет мне: - Давай деньги.

– Один детский?
– переспросила продавщица.

– Один, - повторил дядя Эдик.
– А что?

– Ничего, - сказала, потом объявила: - 49-ый на 7.35. отменили.

– Отменили?
– не поверил.
– А следующий?

Вышли из вокзала на другую сторону. На перроне уже совсем светло. Ожидающие электрички выстроились на самом краю платформы. Их лица - серые; я заглядывал в них, в каждое из них, - по очереди люди поворачивались ко мне и тут же устремляли глаза дальше. Над горизонтом появился алый полукруг солнца, а когда оно выкатилось, - глаза у людей заблестели ярче. И - оттого что они наблюдали, как встает солнце, нехотя смотрели на него, когда на него можно смотреть, лица оказались все как одно - и с одним выражением - его описать невозможно, и я ощутил в душе облегчение и глубоко вздохнул - так вздохнул, что незнакомец с моим чемоданом остановился и обождал меня. И дядя Эдик внимательно глянул мутными красными глазами.

Мы еще немного прошли, и я увидел на земле спиленный тополь. Я попытался представить необыкновенную пилу, которой огромное дерево спилили, но не мог ее представить. Внутри ствола зияла пустота, как ночь. Обрубленные топорами ветки свалены были в кучу и успели завянуть, и ранним утром пронзительно запахло терпким запахом умирающего дерева, и мне стало жалко его, себя жалко, и еще маму.

– Давно его надо было спилить, - пробурчал дядя Эдик, указывая на тополь.

– Да, - поддакнул незнакомец, - пассажиры жаловались...

– А кому он мешал?
– поинтересовался я.

– На нем было много вороньих гнезд, - начал объяснять незнакомец, оглядываясь, и я оглянулся, и - дядя Эдик.

С той стороны, где солнце, показался электропоезд. Стремительно он приближался; наконец затормозил и остановился, двери в вагонах раскрылись, и перрон за одну минуту опустел.

– Ну и что?
– не понимаю.

– Короче, - сказал дядя Эдик, - вороны летали и какали на пассажиров, и мне, - вспомнил, - однажды насрали на шляпу.

– Когда это ты носил шляпу?
– удивился незнакомец.

– Носил, - подтвердил дядя Эдик, доставая из кармана бутылку - и за кучей обрубленных веток передал незнакомцу.
– Шел в туалет, как и сейчас.

Подошли к домику с распахнутой настежь дверью, над которой буква "М".

– Лучше было бы, - сказал я, - чтобы они какали, - и я догадался, чего не хватает этим утром, а если привык к чему-то - уже внимания не обращаешь, и когда это перестает быть, а все на свете когда-нибудь перестает быть, сразу этого не замечаешь, только чувствуешь грусть и пустоту внутри себя. Потому что внутри, то - что снаружи.

Так я думал, а незнакомец пил из бутылки. Двери в электричке закрылись, и она засвистела, набирая скорость. Я наблюдал, как мелькают окна, и видел в них пассажиров, которые завидовали, конечно, этому с бутылкой.

Когда дядя Эдик вышел из туалета, на ходу застегивая ширинку, - рельсы еще гудели.

– Эх, присосался, - сказал он незнакомцу, наступая с хрустом на обрубленные ветки.
– Оставь мне немного.

Незнакомец передал ему бутылку и засмеялся. Как быстро он опьянел, подумал я, а дядя Эдик поднес бутылку к глазам и через стекло посмотрел на солнце, потом губами обнял горлышко, задрал голову и одним глотком прикончил, что там оставалось.