Шрифт:
– Мордовороты, значит...
– продолжает Фрося.
– Выбросила окурки в мусорную урну - и не хотела, а глянула на лестницу...
– 11 рублей.
Фрося подала сто, ей обратно продавщица протягивает 89 - по рублю; Фрося пересчитала сдачу и спрятала кошелек в сумочку. Из окошечка на картоночках подают две половинки порции. Не люблю, когда все перемешано, а она любит.
Попробовала.
– Вкусно, Тузов, - говорит.
И я откусил. Когда есть хочу, все вкусно.
– Продолжай, - прошу Фросю.
– ...Лестницу, - повторяет она, - снова отвернулась, на скамейке с краю оставалось место, я присела, рядом - самый большой и страшный разбойник, обняла его, а ты усмехнулся.
– Куда ты идешь?
– спрашиваю.
– Переходим дорогу, - удивляется Фрося.
– Ты не видишь, что милиционер на автобусной остановке у всех подряд проверяет документы?
– Ну и что?
– говорит.
– Я их не боюсь. Потом ты дал мне банан, я начала есть его...
– Ну, так я боюсь!
– хотел прошептать, но так получилось, что заорал и побрел по улице наискосок.
Будто по ребрам своим иду; спотыкаюсь о замерзшие комья глины. Откусывал от гамбургера и жевал, и с каждым шагом оглядывался, пока Фрося меня не догнала.
– Но это был не банан, а дым; когда я распечатала шкурки, он буквально повалил, и я его ела, ела, торопилась съесть, потому что он ускользал изо рта. Я ела его и заплакала, а ты украдкой от меня смеялся и катался на качелях на дереве. Листья с дерева опадали, иногда охапками, и за ними все дальше продвигалась, опускалась с неба лестница. Я съела дым, и меня раздуло; тогда ты взял меня за руку, и мы вошли по ступенькам в Загс; я и оттуда в окне увидела, как лестница раскачивается, как качели...
Шагали между домов. Гамбургер в моих руках остыл на морозе, и пальцы озябли, я быстро его съел, а она свою половинку держала перед собой почти не тронутой и продолжала:
– У меня загорелся лоб, я его - к бетонному полу. Ты скорее на второй этаж в женский туалет, тогда - сбросила с себя обувь, чтобы ты не услышал, как я ухожу, и - на цыпочках к выходу - едва разминулась с двуглавым орлом...
Я не вытерпел и говорю:
– Ешь, холодный - невкусно, а у тебя сегодня праздник.
– Да, - согласилась она, и - с набитым ртом: - Очень хотела есть и укусила двуглавого орла - теперь знаю, что у них куриные ножки...
– Ешь, ешь, - повторяю.
А она еще:
– Единственно запомнила, как больно взбираться босиком по железной лестнице, затем встретила очень галантных кавалеров в синих халатах и помахала тебе на расставанье весело.
– А вот, - показываю, - и фонтан, - подожди меня, пожалуйста, - смотрю на часы, - здесь.
– Ладно, - заметно погрустнела.
– Ешь, - говорю.
Перехожу на другую сторону улицы. Один фонтан солидный, а два поменьше, я заглянул: немножко снега на донышках, как в вазочках мороженое. Прошелся по кругу и вернулся взором к Фросе на другой стороне. Стоит и держит перед собой гамбургер. Показываю ей зубы - сам будто ем. Она меня поняла и - откусила. Тут на светофоре зеленый свет, и собравшиеся на переходе устремились с разных сторон улицы навстречу - за ними Фросю не видно, и я вздохнул, прохаживаясь вокруг большого фонтана.
Не могу стоять на месте. В который раз посмотрел на часы. Неподалеку остановилась женщина, тоже руку с часами - к уху. Направляюсь к ней, хотя вижу, что это не о н а, но все равно - чтобы удостовериться, решил подойти. В меховой шапке - один нос; подхожу - она отвернулась от меня. Пришлось заглянуть под шапку. Женщина посмотрела на меня испуганно. Вокруг глаз пудрой распыленные морщинки. Иду дальше. А на другой стороне улицы Фрося жует холодный гамбургер. Холодный, наверно, совсем невкусно. Прыгаю. Перед фонтаном ступеньки. Одни - скользкие, лакированные; выбираю те, которые выщерблены. Пока прыгал - небо затуманилось, посыпался снег, и Фрося съела гамбургер. По площади беспрерывным потоком люди, туда и обратно, толпятся перед светофором, но я не знаю, откуда Маша должна, может показаться; стараюсь не глядеть на Фросю, а она смотрит на меня - и я невольно смотрю на нее, и - по выражению ее лица - вижу: какое у меня лицо; тогда заставил себя на нее не глядеть, любуюсь архитектурой, еще подул ветер - на глазах от ветра слезы, не смотрю в ту сторону, и тут Фрося за моей спиной поскользнулась на лакированной ступеньке.
– Что случилось?
– оглядываюсь.
– Все на меня смотрят, - показывает на прохожих, которых - пока я у фонтана ожидаю Машу - наверно, тысяча прошла, - смотрят на меня, копируют все мои жесты, каждое движение, потом интерпретируют: каждый по-своему, и после в меня же эти "копии" возвращают.
– А ты не смотри на них, - говорю, - смотри на меня.
– На тебя больно смотреть.
– Пусть будет так, - загрустил, - но это лучше, чем на них.
Побрела назад; только я оглянулся - уже затерялась в толпе; небо приобретает странный серо-буро-малиновый оттенок, и снег начинает сыпаться разноцветный, искрится и сверкает, - когда мне кажется, что они, все они видят, какое у меня лицо, и я не знаю, куда его деть.
Отвернулся от них - и с той стороны, откуда не ожидал, - Маша замахала мне издали рукой, и я спешу к ней навстречу - она прижала руки к груди и рассыпалась в извинениях, тут же выхватила зеркальце и стала рассматривать себя; от зеркальца - зайчик, и ее лицо осветилось, просветлело.
– Все, - говорю, - Маша, на месте - можешь не смотреться.
– Нет, - щеточкой по щекам.
– Да, - утверждаю.
– Я проспала, - объясняет.
Смотрю на часы и удивляюсь:
– Ты поздно ложишься?