Любовный стих! Певец устал, и лира

Настроена на самый скорбный лад.

Коль скоро я предвидеть был бы в силе

Успех стихов, где я вздыхал о ней,

Они росли бы и числом скорей

И большим блеском отличались в стиле.

Но Муза верная моя в могиле,

И, продолженье песен прежних дней,

Не станут строфы новые светлей,

Не станут благозвучнее, чем были.

Когда-то не о славе думал я,

Но лишь о том мечтал, чтоб каждый слог

Биеньем сердца был в составе слова.

Теперь бы я творить для славы мог,

Но не бывать тому: любовь моя

Зовет меня – усталого, немого.

Она жила во мне, она была жива,

Я в сердце жалкое впустил ее – синьору.

Увы, все кончено. Где мне найти опору?

Я мертв, а ей дано бессмертье божества.

Душе ограбленной утратить все права,

Любви потерянной скитаться без призору,

Дрожать от жалости плите надгробной впору,

И некому их боль переложить в слова.

Их безутешный плач извне услышать трудно,

Он глубоко во мне, а я от горя глух,

И впредь мне горевать и впредь страдать от ран.

Воистину мы прах и сиротливый дух,

Воистину – слепцы, а жажда безрассудна,

Воистину мечты в себе таят обман.

Что делать с мыслями? Бывало, всякий раз

Они лишь об одном предмете толковали:

"Она корит себя за наши все печали,

Она тревожится и думает о нас".

Надежды этой луч и ныне не погас:

Она внимает мне из поднебесной дали

С тех пор, как дни ее земные миновали,

С тех пор, как наступил ее последний час.

Счастливая душа! Небесное созданье!

Чудесная краса, которой равных нет!

Она в свой прежний рай вернулась, где по праву

Блаженство ей дано за все благодеянья!

А здесь, в кругу живых, ее безгрешный свет

И жар моей любви ей даровали славу.

Я прежде склонен был во всем себя винить,

А ныне был бы рад своей былой неволе

И этой сладостной и этой горькой боли,

Которую сумел потайно сохранить.

О Парки злобные! Вы оборвали нить

Единственной судьбы, столь милой мне в юдоли,

У золотой стрелы вы древко раскололи,

А я для острия был счастлив грудь открыть.

Когда она жила, мой дух отверг свободу,

И радости, и жизнь, и сладостный покой,

Все это обрело и смысл и образ новый.

Напевам, сложенным кому-нибудь в угоду,

Я стоны предпочел во имя той, одной,

И гибельный удар, и вечные оковы.

В ней добродетель слиться с красотою

Смогли в столь небывалом единенье,

Что в душу к ней не занесли смятенья,

Не мучили присущей им враждою.

Смерть разделила их своей косою:

Одна – навеки неба украшенье,

В земле – другая. Кротких глаз свеченье

Поглощено могилой роковою.

Коль вслед любви, почиющей во гробе,

Ее устам, речам, очам (фиалам

Небесным, что досель мой дух тревожат)

Отправиться – мой час пока не пробил,

То имени блаженному, быть может,

Я послужу еще пером усталым.

Оглядываюсь на года былого:

Их бег мои развеял помышленья,

Смел пламень леденящего горенья,

Смел след покоя, горького и злого.

Любовным снам я не поверю снова:

Разбиты оба жизни утоленья:

То – в небесах, а то – добыча тленья;

Приятью мук утрачена основа.

Я потрясен и зрю себя столь нищим,

Что в зависть мне нижайшая судьбина:

Сам пред собой я в жалости и страхе.

Звезда моя! Судьба моя! Кончина

И белый день над жалким пепелищем!

Низринут вами, я лежу во прахе.

Где ясное лицо, чей взгляд мне был приказом?

Я следовал за ним всему наперекор.