Внушал любовь ее прелестный взор,

И я, Сеннуччо мой, с тех самых пор

Яснее на земле не видел взгляда.

Она сжимала грозный лук в руке

И жизнь моя с тех пор на волоске

И этот день вернуть была бы рада.

И там, где никогда не тает снег,

И там, где жухнет лист, едва родится,

И там, где солнечная колесница

Свой начинает и кончает бег;

И в благоденстве, и не зная нег,

Прозрачен воздух, иль туман клубится,

И долог день или недолго длится,

Сегодня, завтра, навсегда, навек;

И в небесах, и в дьявольской пучине,

Бесплотный дух или во плоть одет,

И на вершинах горных, и в трясине;

И все равно, во славе или нет,

Останусь прежний, тот же, что и ныне,

Вздыхая вот уже пятнадцать лет.

О чистая душа, пред кем в долгу

Хвалебное мое перо недаром!

О крепость чести, стойкая к ударам,

Вершина, недоступная врагу!

О пламя глаз, о розы на снегу,

Что, согревая, очищают жаром!

О счастье быть подвластным этим чарам,

Каких представить краше не могу!

Будь я понятен с песнями моими

В такой дали, о вас бы Фула знала,

Бактр, Кальпа, Танаис, Олимп, Атлас.

Но так как одного желанья мало,

Услышит край прекрасный ваше имя:

От Альп до моря я прославлю вас.

Я Страстью взнуздан, но жестокость шпоры

И жесткие стальные удила

Она порой ослабит, сколь ни зла,

И только в этом все ее потворы;

И к той приводит, чтобы въявь укоры

И муки на челе моем прочла,

Чтобы Любовь ответные зажгла

Смятенные и грозовые взоры.

Тогда, как будто взвидев гнев Зевеса,

Страсть-помыкательница прочь отпрянет,

Всесильной свойствен равносильный страх!

Но столь тонка души моей завеса,

Что упованья робость зрима станет

И снисхожденье сыщет в тех очах.

Тибр, Герм, По, Адидж, Вар, Алфей, Гаронна,

Хебр, Тезин, Истр и тот, что Понт разбил,

Инд, Эра, Тигр, Евфрат, Ганг, Альба, Нил,

Ибр, Арно, Танаис, Рейн, Сена, Рона;

Плющ, можжевельник, ель и ветки клена

Палящий сердце не угасят пыл;

Лишь Дафны лист и берег, что судил

Сквозь слезы петь, – одна мне оборона.

В мучительном и пламенном бою

С Любовью – только в них исток отваги,

Хоть время понукает жизнь мою.

Расти ж, мой Лавр, над плеском тихой влаги.

Садовник твой, сокрытый в тень твою,

В лад шуму вод поверит мысль бумаге.

– Душа, что деешь, мыслишь? Будет с нами

Покой и мир иль вечной жить борьбою?

– Что ждет – темно; сужу сама с собою:

Взор дивный скорбен нашими бедами.

– Что в том, раз ей дано творить очами

Средь лета лед и пыл огня зимою?

– Не ей, – тому, кто правит ей самою.

– Пусть! Но все видеть и молчать годами!

– Порой язык молчит, а сердце стонет

Пронзительно; лицо светло и сухо,

Не виден плач стороннему вниманью. ~

– Ум все же не спокоен, ропщет глухо,

Но боли – острой, стойкой – не прогонит;

Несчастный недоверчив к упованью.

Так не бежит от бури мореход,

Как, движимый высоких чувств обетом,

От мук спасенье видя только в этом,

Спешу я к той, чей взор мне сердце жжет.

И смертного с божественных высот

Ничто таким не ослепляет светом,

Как та, в ком черный смешан с белым цветом,

В чьем сердце стрелы золотит Эрот.

Стыжусь глядеть: то мальчик обнаженный.

И он не слеп – стрелок вооруженный,

Не нарисован – жив он и крылат.

Открыл он то мне, что от всех таилось,

И все, что о любви мной говорилось,

Мне рассказал моей Мадонны взгляд.