Удел счастливый мой, пора блаженства,

Златые дни, безоблачные ночи,

И вздохи нежные, и сладость лада

Моих латинских строф и новых песен

Внезапно вылились в печаль и в слезы,

И немила мне жизнь, и жажду смерти.

Жестокой, злой, неумолимой Смерти

Я говорю: Лишив меня блаженства,

Ты сделала моим уделом слезы,

И мрачны дни мои, унылы ночи.

Мучительные вздохи – не для песен,

И скорбь моя сильней любого лада.

Где признаки утраченного лада?

В словах о муках, в помыслах о смерти.

Где пламя строф, где жар любовных песен,

В которых сердца чуткого блаженство?

Где о любви слова под сенью ночи?

И на устах и в думах – только слезы.

Мечта когда-то порождала слезы,

А сладостные слезы – сладость лада,

И, плача, долгие не спал я ночи,

Тогда как нынче слезы горше смерти,

Закрывшей взгляд, исполненный блаженства,

Высокое начало низких песен.

Прекрасный взор, предмет любовных песен,

В последних песнях заменили слезы

Воспоминаний о поре блаженства,

И мысль рождает перемену лада,

И без конца взываю к бледной Смерти:

Прерви мои мучительные ночи!

Покинул сон томительные ночи,

Глухие звуки – новый признак песен,

В которых говорится лишь о смерти,

И что ни песня – в каждой слышны слезы.

Изменчивее не бывает лада

В стране любви, где начал я с блаженства.

Никто не знал подобного блаженства,

Никто сильней не страждет дни и ночи.

Двойная боль двойного просит лада,

Рождающего звуки скорбных песен.

Надежду прежних дней сменили слезы,

И смерть одна – лекарство против Смерти.

Убитый смертью, только волей Смерти

Увижу лик в обители блаженства,

Что вздохи делал сладкими и слезы

Зефир и дождь под сенью нежной ночи:

Из светлых мыслей ткал я строфы песен

Любовного, возвышенного лада.

Когда, найдя опору в скорби лада,

Лауру смог бы я отнять у Смерти,

Как милую – Орфей звучаньем песен,

Я прежнее бы испытал блаженство!

А не найду – пусть мрак ближайшей ночи,

Закрыв истоки, остановит слезы.

Амур, уж много лет, как льются слезы,

Как скорбного не оставляю лада,

На лучшие не уповая ночи.

Поэтому я и взываю к Смерти

С мольбою взять меня в приют блаженства,

К той, без которой плачут строфы песен.

Взлети слова моих усталых песен

Туда, где неизвестны грев и слезы,

Она, чья красота – небес блаженство,

Тотчас же новизну заметит лада,

Неузнаваемого волей Смерти,

Оставившей меня Во мраке ночи.

Вы, кто в безоблачные верит ночи,

Кто пишет сам иль ждет любовных песен,

Глухой к моей мольбе скажите Смерти,

Страданий порту, где излишни слезы,

Пусть отрешится от былого лада,

Что всех печалит, мне ж сулит блаженство.

Сулит блаженство после долгой ночи:

И лада скорбь, и безысходность песен,

И слезы – все уйдет с приходом Смерти.

Когда мой нежный, верный мой оплот,

Чтоб тяжких дней моих ослабить муку,

По левую стоит над ложем руку

И речь свою премудрую ведет,

Я с трепетом дерзаю в свой черед

Спросить: "Откуда ты, душа благая?"

Ветвь пальмы прижимая

И лавра ветвь к груди, она в ответ:

"Сюда, на этот свет

Я поспешила с неба эмпирея,

Тебя, мой безутешный друг, жалея".

Ответом ей – мой благодарный взор.

"Но для меня, – я говорю, – задача,

Что послужило знаком…" – "Волны плача,

Неиссякаемые с неких пор,

И вздохи, одолев такой простор,

Смущают мой покой в святом пределе.

Послушай, неужели

Ты огорчен, что я из мира зла

В мир лучший перешла?

Ты был бы этим счастлив беспримерно,

Любя меня признаньям соразмерно".

"Я плачу о себе, вообрази,

Лишь о себе, на муки обреченном,