Я сел.

– Я у вас никакого согласия не прошу, дорогой мой Хлодомир. Мне не нужно ваше согласие. Я ввожу вас в курс дела, в курс, так сказать, ваших обязанностей, чтобы вам легче было определиться. Я бы вас подготавливал и подольше, да времени нет. Вот-вот принесут первое блюдо. Проголодались, наверное?

Блюдо? Какое блюдо?
– во внезапной панике подумал я, забыв и решимость свою, и гнев. Я представил себе каннибальский пир и расчлененных толстяков - с гарнирами и без. Я побоялся спросить. Я сказал, из последних сил сохраняя достоинство на лице:

– Я ухожу. Сейчас же. И не вам удержать куафера. Я ухожу, но вернусь. Тогда берегитесь. Потому что я приду не один. Потому что ваш заговор будет пресечен в корне. Попили кровушки, хватит. Вы совершили ошибку, доверившись куаферу. Я ухожу, но я не прощаюсь. Мы еще встретимся. И это случится скоро. Никогда куафер не опустится до такого. Это глупо - то, что вы предлагаете. Прощайте, я ухожу. И не советую на меня нападать. Я знаю приемы. Меня специально учили. Я куафер. Я горжусь этим. Я никогда с пути не сверну.

Невероятным усилием воли я заставил себя замолчать, и в наступившей тишине услышал вдруг тихие подвывания, изо всех углов, отовсюду. Фей стоял надо мной и смотрел на меня с видимым удовольствием.

– Продолжайте, - попросил он.
– Высказываться всегда так приятно.

– Я сказал все. Я ухожу. Но я...

Чтобы замолчать, я зажал себе рот обеими руками, как делают дети.

– Я хочу, чтобы вы поняли окончательно, дорогой мой Хлодомир, отеческим тоном продолжал Фей.
– Сегодня, через очень малое время, вы неизбежно метаморфизируете в бовицефала. Неизбежно. Вы испытаете счастье. Вы поведете нас в бой.

Подвывания стали громче.

– То есть почему это неизбежно?
– взвился я.
– Я же вам, кажется, на чистой интерлингве говорю: ничто не сможет удержать меня здесь. Что бы вы ни сделали, я ухожу. Я Коперника вам не прощу. Где Коперник? Он жив?

– Он мертв. Какой странный квэсчен вы задаете.

Я почувствовал страстное (именно страстное) облегчение. Он мертв. Он не обманул меня, его на самом деле убили. Я могу хоть за что-то держаться. Я могу встать и уйти. Мне здесь больше нечего делать.

– Я ухожу. Все.

– Вы никуда не уходите, вы и не сможете, вы и сами этого не хотите. Метаморфоза уже началась. Она началась раньше, в момент выстрела, но сейчас наступит ее пик. Еще осталась только одна, не слишком неприятная процедура. Не выстрел, не бойтесь.

Я кивнул почему-то, не сводя с него оторопелого взгляда.

– Она начнется сразу после небольшого застолья, которое необходимо и нам, и вам для накопления энергии.

При слове "застолье" вой усилился, он уже мешал слушать. Я почувствовал непереносимый голод.

– Мы, метаморфозники, - сибариты. Мы любим от любого действия получать удовольствие. Например, сцена с костром, помните?

– Не помню.

– Она, в общем, и не нужна была. Меня прельстила ее нелогичность. Мы нелогичностью вас взяли, вы заметили, дорогой мой Хлодомир?

Вой, страдальческий хоровой вой.

Фей вдруг встрепенулся и заорал:

– Так! Первое блюдо!

– Первое блюдо!
– понеслись отовсюду рыдания.
– Первое блюдо! Скорей первое блюдо!

Раскрылась дверь кухни, и в комнату ворвалась орда небольших роботов типа "Шнитце", которых я нигде, кроме как в Метрополии, не встречал. На голове у каждого блистал серебром и сканью поднос с горой чего-то дымящегося.

– А-а-а!
– заорали цветастые, вскочив с мест и устремляясь к роботам. Первое блюдо!

Я остался на месте, решив держаться изо всех сил. Голод сводил с ума. Ко мне подкатило сразу два "Шнитце".

И я набросился на еду.

Я сказал себе - пусть, пусть они думают, что купили меня. Дудки! Куафера не купить. Уж во всяком случае не меня. Я не разбирал, что передо мной такое лежит - груда чего-то мясного, удивительно ароматного и, главное, много. Вкуса не помню, я не ощутил вкуса, некогда было. Ни ложек, ни вилок, ни выгребалок - я ел руками, как и все вокруг. Обеими. Мы заталкивали пищу в рот, мы не успевали ее жевать и с каждым проглоченным куском голод усиливался. Помню, как Фей запустил руки в пищу чуть не по локоть, но почему-то не ел, а принюхивался, страдальчески ухая и мыча.

Устали челюсти, виски, руки, устал даже пищевод, вокруг стоял немыслимый жор, а пища будто в пропасть падала, вакуумно пустой желудок требовал еще и еще.

Очень быстро все было прикончено. С безобразно вспученными животами мы отвалились от подносов, с ног до головы облепленные волокнистой зеленой массой, уже не такой ароматной. Было противно и тошно. А потом было второе блюдо, и такое же третье, а потом я почувствовал жар в копчике (теперь-то я знаю - с этого начинается истинная метаморфоза) и услышал крик Фея: